Вся смелость испарилась также внезапно, как и вспыхнула, и Нина поскорее уселась в уютное мягкое кресло с тканевой обивкой, внушавшее ей иллюзию защищенности. Не успела она сделать заказ, как из углового столика поднялся мужчина в форме шеф-повара, оставив обзор полностью открытым. Нина поняла, что может беспрепятственно изучать бывшего мужа поверх посуды и вазочек с цветами, и украдкой уставилась на него. Олег сидел за столом, задумчиво потирая подбородок и о чем-то вяло шутил с мужчиной в поварской форме.
— Не обязательно быть поваром, чтобы сказать что суп полное говно, — заключил он.
— Да, что-то пресненький, — согласился повар, а потом добавил: — конец. Это конец. Следует уничтожить этот вариант меню. Мне плохо.
На что Олег успокоительно улыбнулся и несогласно мотнул шеей.
— Конец — состояние, предшествующее чему-то новому, а уничтожение — это состояние, предшествующее творчеству. Сделав паузу Олег испытывающе поглядел на повара: — Все нормально. Все будет хорошо. Идите работайте.
Несмотря на небрежную расслабленную позу, он излучал атмосферу замкнутости и ухода в себя. Сразу было видно, что он хочет чтобы его оставили в покое. Он словно был олицетворением непривязанности и любви к одиночеству, которые Нина нашла немного непривычными и странно тревожащими. В тот вечер в театре она была слишком взволнованна, чтобы хорошенько рассмотреть его, теперь у нее был для этого повод и возможности, и Нина отметила, что он остался почти таким же что и два года назад… и все-таки в чем-то изменился. В тюрьме он окончательно потерял свежесть юности, и теперь лицо светилось глубоким убежденным спокойствием, приобретенным в тяжких обстоятельствах, что делало Олега еще привлекательнее, но и более отчужденным. Волосы казались темнее, чем она припоминала, глаза светлее, скульптурно очерченная фигура все также излучала неприкрытую чувственность.
— Какой-то вялый у вас процесс творчества, — повар склонил голову набок, над его бумагами.
— Правда, — весело отозвался он. — У меня нет желания танцевать перед кем-либо с карнавалом идей. Неинтересно.
Проходивший мимо официант сказал что-то ободряюще шутливое, и блеск неожиданной улыбки Олега заставил сердце Нины сжаться. Она постаралась также присмотреться к бумагам, разбросанным по столу. Очевидно, Олег рисовал для кого-то как привык, но не пытался выработать лучший способ это сделать.
В его набросках не было прежней энергии, словно напор мощной струи иссяк, словно прохудился каркас кружевных в крапинку выдумок. Глядя на его прежние работы, всегда казалось, что ему не хватает всех существующих красок, всех масляных и акварельных оттенков, всех грифельных карандашей и цветных мелков и пятен для воссоздания полотна замысла. Но этого уже не было, бесконтрольные вдохновленные всплески потеряли всякую цель, потому что теперь стали прагматичными, сухим механическим ремеслом. Теперь все иссякло.
Также Нина с возрастающим профессиональным интересом отметила, что здесь способ общения с персоналом разительно отличается от того, что происходило во многих фирмах. Там лишь отвали приказы и приходили в бешенство, если кто-то замешкался и пытался противоречить. Олег, на удивление, предпочитал живую дискуссию и свободное выражение мнений. Он общался, спокойно прислушиваясь к чужому мнению, и вместо того, чтобы возвысить себя над служащими, искусственно поддерживая субординацию, используя юмор и накопленный опыт. Такой стиль казался Нине куда более очаровательным и разумным.
Она, не скрываясь, подслушивала ни к чему не обязывающую теплую расслабленную болтовню, и в сердце возникло и начало расти крохотное семя восхищения. Снова, слишком быстро обольщаешься, резко одернула она себя, вернув серьезность. Нина подняла руку, чтобы заказать минералку, и это движение, по-видимому, привлекло внимание Олега. Он поднял голову и в упор посмотрел на Нину.
Как тогда в ложе театра она замерла, забыв о заказе, не в силах отвести взгляд от этих серых глаз. Но тут Олег резко отвернулся и обратился к стоявшему рядом мужчине:
— Сейчас позже, чем я думал. Возобновим обсуждение после ужина. И словно почувствовав, что это необходимо, он осторожно оглядел Нину, откинувшись на спинку стула и, с расширившимися глазами замер за столом без движения.
Не зная как поступить, она неуверенно махнула рукой, мысленно назвав себя идиоткой.
Он снова никак не отреагировал. После чего Олег стиснул кулак, и чашка кофе, которую он держал в руке, разлетелась на мелкие осколки. Он непонимающе уставился на красный ручеек, стекающий с пальцев.
Стоит ей показаться в дверях, как сердце у него начинает колотиться, но голос разума твердил, что нужно вести себя спокойно, если хочешь избежать очередной истерики. Эта чашка… это как укол ставить. Нужно сидеть совершенно спокойно и смотреть в другую сторону. А потом, когда Нинель уже не будет пялиться на порез, расслабиться за столом и убедит себя, и если потребуется окружающих, что все нормально, — тогда надо действовать быстро, — решительно и не показывая, как больно. Быстрота важнее всего. Потому что, если быстро двигаешься, значит все хорошо, здоров и ничего не почувствовал. У меня только одна попытка, думал Олег, потому что Нинель уже раскрыла рот, готовая охнуть, а значит, я должен быть готов. Он молниеносно спрятал руку в карман и ухмыльнулся.
— Надеюсь, это спортивная леди вас вылечит, — неуверенно предсказал стоявший уже в дверях повар.
— К несчастью, вряд ли, — сухо ответил Олег.
Через несколько секунд проход и угол опустели, и горло Нины пересохло при виде Олега, шагнувшего к ней.
— Спокойная, осторожная, мягкая, — нервно повторяла она, вынуждая себя сидеть в кресле и наблюдать за тем, как он к ней приближается. Никаких оценок. Не вываливай на его голову сразу все проблемы. Поэтапно…
Олег наблюдал как она выпрямилась и заговорил голосом, таким же ледяным и резким, как и его отношение к ней.
— Давно не виделись, — объявил он, намеренно показывая, что не будет обсуждать короткую неприятную встречу в театре.
Ободренная очевидным отсутствием явной агрессии, Нина протянула трясущуюся руку и постаралась не показать, как нервничает.
— Привет, Олег, — выговорила она с самообладанием, которого вовсе не испытывала.
Его пожатие было слишком коротким и деловым, вторую пораненную руку он глубже спрятал в карман.
— Означает ли все это, — с фальшивым восторгом объявил он, еще раз оглядев ее, — что теперь я смогу стать членом эксклюзивного невротического круглосуточного клуба отцов?
Нина, покраснев, кивнула.
— Я тебя никогда не понимал, а сейчас еще больше не понимаю. Зачем ты пришла сюда?
И когда Нина вновь замялась ломая пальцы, Олег стал терять терпение:
— Ты что, онемела? Пришла сюда глубокомысленно молчать? Вообще откуда в тебе эта жесткость, упертость и самонадеянность?
— От верблюда, — сказала она, стараясь не рявкнуть и