— В понедельник, в это же время, подпишите договор у Георгия. Он вас встретит. Всего доброго.
Он не предложил проводить. Просто повернулся и вышел через другую дверь, оставив меня одну в огромной, давящей тишиной гостиной. Воздух, казалось, сгустился.
Я медленно поднялась, ноги ватные. В руке всё ещё был скомкан тот самый листок с шестью нулями. Теперь это было не просто свидетельство ущерба. Это была расписка в моей новой, странной и пугающей несвободе. Я отработаю.
Я вышла в коридор, всё ещё пытаясь осознать, что только что подписала (пусть и устно) договор о кабальной службе у холодного красавца-олигарха.
— О, ты моя новая репетиторша? — раздался сбоку звонкий голос.
Демид прислонился к стене, заложив руки за голову, с видом хозяина положения.
— Репетитор, — поправилась я автоматически, чувствуя себя неловко.
— Ну, я так и сказал, — весело парировал он. — А чего сегодня не в короткой юбке, как вчера? Отец сказал так не одеваться?
Я почувствовала, как кровь бросается в лицо. Стояла, не зная, что ответить этому маленькому проницательному чертёнку.
— Ну, эм… просто так удобнее.
— Испугалась отца? — безжалостно докопался он, глядя на меня своими пронзительными, слишком взрослыми глазами.
Я вздохнула, понимая, что врать бессмысленно.
— Немного.
— Ой, да не бойся, — сказал он с легкой усмешкой.
— Молодой господин, вам пора к господину в кабинет, — раздался спокойный голос Георгия. Он возник как тень, беззвучно подойдя с другой стороны коридора.
— Ой, Георгий, я попозже, — отмахнулся Демид.
— Отец будет недоволен.
— Он всегда недоволен, — философски заметил мальчик.
— Демид Маркусович, нужно, — мягко, но не допуская возражений, повторил Георгий. В его голосе была не угроза, а простая констатация закона этого места. Закона, где слово Маркуса Давидовича — истина в последней инстанции.
— Ладно, — Демид сдался с театральным вздохом. Он обернулся ко мне и неожиданно вежливо кивнул: — До понедельника, Маш.
— Эм… до понедельника, — выдавила я.
Он ушел, оставив после себя ощущение маленького урагана. Георгий вздохнул, и в этом вздохе слышалась целая вселенная усталого терпения.
— Мы подготовим молодого господина и объясним субординацию. Простите за бестактность.
Я нервно кивнула, пытаясь улыбнуться. Это был какой-то сюрреалистически другой мир, где восьмилетние мальчики рассуждают о страхе как о норме, а водители-телохранители извиняются за их «бестактность».
Георгий проводил меня до выхода. Воздух за пределами особняка показался невероятно свежим и свободным, даже несмотря на пахнущий деньгами воздух Рублёвки. Я села в свою машину, положила голову на руль и закрыла глаза. В голове гудело от контрастов: ледяные глаза Маркуса, дерзкая ухмылка Демида, цифры с шестью нулями.
Я завела двигатель. Теперь у меня был график. На понедельник. К Георгию. Подписывать договор с дьяволом, который выглядел как греческий бог и разговаривал как судья.
Я выехала за шлагбаум, и огромные ворота закрылись за мной с тихим щелчком, отсекая тот странный мир от обычной московской вечерней пробки. Но я-то знала: с понедельника этот мир станет частью моей жизни. На неопределённый срок.
Я взяла телефон, который молчал всю дорогу. И только теперь, за шлагбаумом, экран взорвался уведомлениями. Пропущенные вызовы: 25 от Ани и… 50 от Кости. Пятьдесят. Черт. Надо же, какое настойчивое чувство вины. Или паники. И вот что ему, собственно, непонятно? Яснее ясного всё было.
Я ткнула в номер Ани. Она взяла трубку на первом гудке.
— МАША⁈ Ты где⁈ Ты жива⁈ Я уже собиралась по всем моргам звонить, блин! — её голос был срывным, хриплым от волнения.
— Жива, жива, Ань, — я попыталась вложить в голос спокойствие, но он всё равно дрожал. — Всё нормально. Выехала оттуда.
— Ну и⁈ Быстро рассказывай! Что это за тип? Чем всё закончилось? Он тебя не… не тронул?
— Нет, нет, ничего такого. Всё цивильно. Ужасно цивильно и… страшно.
— Чего? Как это?
— Он… выставил счёт. На четыре миллиона.
В трубке повисло молчание, а затем раздался протяжный матерный возглас.
— Ты издеваешься⁈ За что⁈
— За дверь «Порше». Сервис у него какой-то космический. Но… он предложил вариант.
— Какой ещё вариант? Рассрочку на сто лет?
— Хуже, — я горько усмехнулась, глядя в потолок машины. — Кабалу. С понедельника я становлюсь репетитором его сына. Отрабатываю долг.
— Что⁈ — Аня почти взвизгнула. — Ты согласилась⁈ Маш, это же…
— У меня не было выбора, Ань! — перебила я её, и голос наконец сломался. — Он так и сказал: «У вас нет выбора». Либо это, либо иск, который я никогда не оплачу. Это не предложение, это ультиматум.
— Боже… — прошептала Аня. — Ладно. Ладно, не сейчас. Едешь ко мне. Сейчас же. Без разговоров. Я тебя накормлю, напою, и мы всё обсудим. А этого… Костю — к черту. Он названивает и мне не переставая, сволочь.
— Да, я знаю, — я вздохнула. — Ань… спасибо.
— Молчи. Езжай. И включай навигатор, а то в твоём состоянии ещё куда-нибудь в «Ламборджини» врежешься.
Я рассмеялась, и этот смех звучал почти истерично, но стало легче. Я тронулась с места, направляясь к дому Ани — своему единственному островку нормальности в этом безумном новом мире, где правят Маркусы Давидовичи и их дерзкие сыновья. А телефон Кости я просто проигнорировала. Пусть звонит хоть сто раз. У меня сейчас были дела поважнее.
Я доехала до аниного дома, припарковалась у знакомого подъезда и, прежде чем подняться, заскочила в магазинчик у дома. Купила бутылочку нашего любимого итальянского «Пинко Гриджио» — белое, полусухое, холодное как месть. И с этим трофеем поднялась на её этаж.
— Аня, теперь я с вином! — объявила я, переступая порог.
— Су-у-упер! Наше любимое! — она встретила меня в дверях, уже в растянутом домашнем худи и ярких носках. Её лицо сразу осветилось облегчением.
Я сбросила каблуки, которые вдруг стали казаться орудием пыток, и прошла в уютную, слегка захламлённую книгами и растениями гостиную. Бутылка заняла почётное место на столе.
— Ну, проходи, давай, все подробности! — Аня усадила меня в глубокое кресло, сама устроилась напротив на диване, поджав ноги. Её глаза горели любопытством и заботой. — Какой дом? Как выглядит хозяин? Старпер какой-то? Где болтали? А сын какой? Давай всё, с самого начала. Не пропуская ни одной детали!
Я откупорила вино, плеснула нам в бокалы, сделала большой глоток. Прохладная кислинка ударила в нёбо, и наконец-то что-то внутри расслабилось.
— Дом… Ань, это не дом. Это… особняк на Рублёвке. Всё в стиле «тихая роскошь», но таких масштабов, что аж дух захватывает. И тишина… звенящая.
— А хозяин? — Аня придвинулась ближе.
— Вот тут самое интересное, — я покачала бокалом. — Никакой он не старпер. Ему лет тридцать, максимум тридцать пять. И он… чертовски красив. Как с