Слёзы, горячие и солёные, покатились из уголков глаз и впитались в подушку. От боли, от беспомощности, от этого чудовищного контраста между его утренней бодростью и моим личным, маленьким адом, который я сама себе устроила, сунувшись туда, куда не следовало.
Он вернулся с таблеткой и стаканом воды.
— На, выпей. И спи. Я на работу. Вечером, если оживешь, можем кино посмотреть.
Я кивнула, не открывая глаз, и сделала глоток, с трудом проглотив таблетку. Она была бесполезна. Помочь могло только время и полный покой. Или новая доза магии, чтобы сгладить последствия старой. Но её у меня не было.
Дверь закрылась. В квартире воцарилась тишина. Я лежала и ждала, когда боль утихнет. Но внутри я знала: сегодняшняя физическая боль — лишь эхо. Настоящая боль, та, что от обрубленной связи и вечной пустоты, никуда не денется. Она просто снова заляжет на дно, как тварь, до следующего раза. До следующего «стука в дверь» из прошлого.
Телефон лежал рядом на тумбочке, тускло светясь сквозь пелену боли. Я с трудом протянула руку, ощущая, как каждый мускул ноет. Экран ослепил, заставив зажмуриться, но я уже видела уведомление.
Оператор: Ваш номер успешно изменён. Новый номер: +7…
Вот и всё. Несколько цифр, стёртых и заменённых другими. Тихий, цифровой аналог смерти и перерождения. Старая Мария, которая могла получить звонок от Милы, а через неё — отголосок прошлого, официально прекратила существование.
«Ну всё. Новая жизнь. Без Милы. На полгода.»
Мысль повисла в воспалённом сознании, холодная и тяжёлая. Мила. Не просто напарница по рискованным заказам. Фактически сестра. Две Ходячие, застрявшие в человеческом мире, нашедшие друг в друге опору в этом море непонимания. Она была единственной, кто знал всё. Про Белета. Про потерю. Про боль, которая не утихает. С ней можно было молчать, и это молчание было понятным. С ней можно было говорить на языке намёков о порталах и аурах, и не видеть в ответ пустого, растерянного взгляда.
И я эту нить оборвала. Добровольно. Жестоко.
«Но так было нужно.»
Это не было оправданием. Это был диагноз. Приговор самой себе. Чтобы выжить, мне нужно было создать карантин. Отрезать все пути, по которым яд воспоминаний мог просочиться в хрупкую экосистему моей нынешней жизни. Волот нашёл бы Милу. Рано или поздно. И она… она сильная, но не каменная. У неё свои слабости, свои страхи. И перед лицом князя Ада, даже отступника, она могла бы не устоять. А я… я не могла рискнуть. Не могла позволить, чтобы тот голос прозвучал не в энергетическом вихре, а в телефонной трубке, пока я варю кофе или смотрю с Димой сериал.
«И я знаю, она не потревожит.»
В этом была самая горькая часть. Я знала Милу. Она поняла моё «хорошо» вчера. Поняла всё, что стояло за этим. Она будет злиться, будет переживать, но даст мне эти полгода. Не потому что боится, а потому что уважает мою боль.
Я положила телефон обратно и накрыла глаза предплечьем. Головная боль медленно отступала, уступая место другой — тоскливой, ноющей пустоте в груди. Я не только отрезала прошлое. Я отрезала кусок своего настоящего. Самый живой, самый понимающий.
В тишине квартиры, под мерный гул холодильника, я осталась одна. По-настоящему одна. С Димой, который любит меня, но не знает меня. С работой, которая лишь фон. С тёмными волосами, которые скрывают меня даже от самой себя.
Новая жизнь. На шесть месяцев. Шесть месяцев без голоса Милы, без шанса на опасный заказ, который мог бы напомнить, кто я на самом деле. Шесть месяцев играть в человека, который просто страдает от похмелья, а не от разрыва реальности внутри собственной души.
Я глубоко вздохнула, стараясь дышать ровно. Нужно было вставать. Принимать душ. Делать вид, что жизнь продолжается. Я побрела на кухню, по пути опираясь о стену. Мир всё ещё слегка плыл, но острая боль сменилась тяжёлой, свинцовой усталостью. Автоматическими движениями я насыпала молотый кофе в турку, налила воды, поставила на огонь. Рутинные действия, за которые можно было зацепиться, чтобы не думать.
Но взгляд сам собой, предательски, потянулся к тому самому шкафу. К неприметной дверце внизу, за которой в темноте лежал пыльный рюкзак. А в нём, в бархатном мешочке…
Кольцо Белета.
Сегодня оно словно излучало холод сквозь дерево и ткань. Магнитило. Призывало. Тоска, обычно глухая и привычная, сегодня клокотала в груди с новой силой. После вчерашнего контакта с порталом, после голоса Волота, после этой изнурительной боли «отката» — все шлюзы внутри оказались сорваны. Сдерживать стало невыносимо тяжело. Хотелось залезть в тот шкаф, достать этот кусок холодного металла, сжать его в ладони до боли и просто… закричать. Или расплакаться. Или и то, и другое.
«Так что-то в этот раз кроет сильнее…» — констатировал внутренний голос, спокойно и безнадёжно.
Запахло горелым. Я вздрогнула и выключила плиту — кофе убежал. Проклиная себя, я вылила чёрную жижу в раковину и начала заново. Руки дрожали.
«Надо. Надо как-то переключиться.»
Но на что? На мысли о повышении Димы? На планирование той самой трешки в ипотеку? Это было как пытаться тушить лесной пожар стаканом воды.
Готовый кофе я налила в большую кружку и, обхватив её ладонями, чтобы согреть озябшие пальцы, побрела к окну. На улице шёл мелкий, противный дождь. Люди спешили по своим делам под разноцветными зонтами. Кто-то смеялся, споря с кем-то по телефону. Мир жил. Простой, понятной, человеческой жизнью, а я стояла здесь, за стеклом, с мёртвым телефоном в кармане и мёртвым кольцом в шкафу, пытаясь убедить себя, что кофе и вид на мокрый асфальт — это достаточный повод, чтобы не сойти с ума.
«Переключиться…» — повторила я про себя, без веры.
Может, стоит убрать рюкзак? Отнести его на хранение Миле? Нет, это означало бы контакт. Сжечь кольцо? Оно не сгорит. Выбросить? Рука не поднимется. Это последний, самый осязаемый кусочек его. Последняя материальная связь. Я сделала глоток горького кофе. Он обжёг язык, и эта простая, бытовая боль на секунду перекрыла другую. Вот оно — переключение. Глупое, примитивное, но работающее.
«Ладно, —