— Я понимаю! — поспешно согласилась я, хватая его слова, как спасательный круг. — Я понимаю. По выходным будешь приезжать. Или я… если всё утихнет. Просто… — я отвернулась, сминая в руках свитер. — Просто я не хочу, чтобы прошлое ворвалось сюда. В наш дом. В нашу жизнь. Я не хочу, чтобы оно всё испачкало.
Я сказала это, глядя в пол, и чувствовала жгучую ложь своих слов. Оно уже здесь. Оно уже ворвалось. Оно стояло на набережной и смотрело на меня золотыми глазами. Но я могла попытаться защитить хоть это — наш с ним коврик у двери, наши совместные фотографии на холодильнике, эту иллюзию нормальности.
Дим подошёл, обнял меня. Его объятия были тёплыми, крепкими, такими земными.
— Хорошо, — прошептал он мне в волосы. — Уезжай. Отдохни. Я буду звонить. А если что… если этот… брат… появится снова, ты сразу мне. Мы как-нибудь разберёмся.
Он говорил «разберёмся» с такой наивной уверенностью человека, который разбирается с трудными клиентами или поломкой в машине. Он не представлял, с чем предлагает «разобраться». Но в его уверенности была сила. Сила этого мира. Сила, которую я выбрала для себя.
Я кивнула, прижавшись к его груди.
— Спасибо.
Он помог мне дособрать вещи, налил чаю в дорогу, пока я в панике проверяла, выключен ли утюг и газ. Через час я уже сидела в его машине, и он вёз меня на автовокзал. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, и каждый тёмный силуэт мужского роста заставлял сердце замирать.
Я бежала. Снова. Но теперь у меня было куда бежать. Была дача. Было лето. Был Дима, который верил, что это просто «переждать».
А в кармане, на дне сумки, рядом с зарядкой, лежал бархатный мешочек с холодным металлом внутри. Я не могла оставить его. Даже убегая от прошлого, я тащила его с собой. Потому что, похоже, прошлое — это не место. Это то, что ты носишь в себе. И от этого не сбежать даже на самый дальний, самый тихий хутор.
Слёзы текли беззвучно, горячими, солёными дорожками по щекам. Я прислонила лоб к холодному стеклу автобуса, пытаясь раствориться в его непроглядной темноте снаружи. Ритмичный гул двигателя и покачивание укачивали, но не приносили покоя. Только усиливали чувство бегства, бесконечного, бессмысленного движения прочь.
— О, ходячая, что ль?
Голос был тихим, хрипловатым, и прозвучал прямо у моего уха. Я вздрогнула так, что голова стукнулась о стекло. Быстро, почти истерично, вытерла лицо рукавом и резко повернулась.
На соседнем месте сидела… бабушка. Ну, или так казалось на первый взгляд. В тёплом, пёстром платке, в поношенном, но чистом ватнике, с холщовой сумкой на коленях. Но глаза. Глаза были молодые, острые, как буравчики, и смотрели на меня без старческой мути, а с живым, пронзительным интересом. И в них мерцало что-то… знакомо-чуждое. Знакомое по древним свиткам, по рассказам у камина. Чужое — для этого автобуса, следующего в Добрянку.
— Давно я вас, ходячих, не видела, — продолжила она, причмокивая беззубым, как я сначала подумала, ртом. Но при пристальном взгляде зубы там были, и очень даже острые. — Только ты… тусклая какая-то. Совсем искорки нет.
Ледяная волна страха сменилась другим, более странным чувством — осторожным, щемящим узнаванием. Это был не демон. Не человек. Это было… иное.
— А вы… кто? — прошептала я, сжимая в кармане пальцы в кулак.
Старуха (или то, что выглядело как старуха) усмехнулась, и в усмешке было что-то лесное, костяное.
— Хех. Яга я, милочка. Просто Яга.
Я вжалась в сиденье. Баба Яга. Не сказочная, не из детских книжек. А настоящая. Хранительница границ, ведающая тайными тропами между мирами. Та самая, к которой Ходячие иногда обращались за советом или помощью в особо запутанных переходах. Они были редки, скрытны, и встреча с одной из них в обычном междугороднем автобусе была… немыслима.
— Ты в Добрянку? — спросила она, как будто мы обсуждали погоду.
— Да… — выдавила я.
Её лицо осветилось чем-то вроде деловой заинтересованности.
— Ой, супер! У меня там домик рядом, на самой окраине, у старых сосен. Заходи как обустроишься. Помогу, что ль. Силу вернуть. — Она махнула рукой, будто отмахиваясь от моих широких глаз. — На границе разломов там, сила сочится. Напитаю. А то ты так совсем на себя не похожа уже. Прямо жалко смотреть.
Она говорила это так просто, как будто предлагала подправить причёску или сварить целебный отвар от простуды. «Напитаю силой». Для Ходячей, чьи внутренние резервы истощены до дна, чья связь с истоками почти мертва, эти слова звучали как обещание воскрешения. Или как страшная, непонятная ловушка.
— Зачем? — спросила я, и голос прозвучал грубо от недоверия.
Яга фыркнула.
— А чё, помочь нельзя? Скучно стало. Давно никого из вашего племени не видела. Да и вид у тебя… — она прищурилась, — вид у тебя такой, будто тебя по всем границам мира таскали, да в щепки об колоду били. Не по нраву мне это. Непорядок.
Она отвернулась, устроилась поудобнее, будто разговор был исчерпан.
— Думай. Домик у старых сосен, с резными ставнями. Не пройдёшь мимо. — И через секунду добавила, уже не глядя на меня: — А от того, демона-то брата, у меня чащоба защитит. Он туда не сунется, дух леса не любит.
От этой последней фразы у меня перехватило дыхание. Она знала. Знала про Волота. Знала, от кого я бегу.
Я снова уставилась в тёмное окно, но теперь уже не видела своего отражения. Я видела призрачный образ: избушку на курьих ножках? Нет, просто старый, но крепкий дом у сосен. И старуху с глазами молодой девицы, которая предлагала мне то, в чём я отчаянно нуждалась и чего панически боялась — вернуть связь с тем, от чего я бежала. С самой своей сутью.
Автобус нырнул в очередную придорожную выбоину, вздрогнув всем корпусом. А у меня в голове, поверх страха и боли, затеплилась крошечная, опасная искра — не надежды. Любопытства. Что, если… Что, если она и правда может?
Тишина в автобусе казалась теперь густой, наполненной скрипом старых сидений, гулом двигателя и тихим дыханием странной соседки. Её слова висели в воздухе между нами, как горячий пар от только что открытой двери в баню — обжигающий и обнажающий.
— Баба Яга… — начала я, не зная, что сказать дальше. Просить помощи? Отказываться? Бежать прямо сейчас?
— Ой, брось, — махнула она рукой, и в жесте было что-то молодое, энергичное, совсем не старческое. — Просто Ягиней зови. Или тётя Яга, если неловко. «Баба» — это уж больно официально, для паспортов из Лесной