— Я не знаю, смогу ли, — прошептала я.
— Сможешь, — сказала Ягиня твёрдо. — Потому что иначе будешь жить в ещё большей лжи. А ложь, Мария, она как ржавчина. Съедает душу. Твою — уже почти съела. Его — начнёт, как только он почует подвох. Лучше чистая боль, чем гнилой покой.
Она встала, пошла к печке.
— Подумай. А пока… отдохни. Через час снова будем долбить твои внутренние завалы. С ними разберёмся — с людьми разберёшься. Но помни: лечиться надо честно. Во всём.
Я осталась лежать, глядя в потолок, а в голове, поверх гула разломов и ноющей боли, зазвучал тихий, настойчивый голос Ягини. Голос правды, которую я так долго боялась признать.
— Ягиня… я тогда останусь одна…
Я прошептала эти слова, и они прозвучали так же жалко и по-детски беспомощно, как и все мои последние признания. Я смотрела на потолок, видя не тёмные балки, а безбрежное, пугающее одиночество, которое накроет меня, если я отпущу Диму. Останется только эта боль, эта хрупкая, разрушенная сущность, и никого, кто бы принёс суши и сказал «люблю».
Ягиня обернулась от печки. Её лицо смягчилось, но в глазах не было ни капли снисхождения.
— Дурочка, — сказала она, но не грубо. Скорее, с досадой на мою слепоту. — Не останешься ты одна. Никогда. Ты же — Ходячая. Мир для тебя не одна квартира в бетонной коробке и не один человек.
Она подошла и села рядом, её шершавая ладонь легла мне на лоб, как тогда в автобусе.
— Вот вылечим тебя, силу вернём — и что? Сидеть будешь тут, на моей лавке, до скончания веков? Нет. Вернёшься в свой мир. Туда, где трава другая и небо иное. Где тебя поймут без слов. Где твоя боль — не странность, а часть общего пейзажа. Или… — она махнула рукой, — пойдёшь в другой. Их много. Ты же можешь. Это твой дар. Или твой крест. Как посмотреть.
Она наклонилась ближе, и её голос стал тише, убедительнее.
— А на худой конец… у меня останешься. В этой избушке. Будешь мне помогать, травы сушить, странников на пороге принимать. Сила разломов тебя уже признала, лес не боится. Место для тебя здесь есть. Настоящее место. Не убежище, а дом.
Она отняла руку и встала, выпрямив спину.
— Так что не бойся одиночества, Мария. Ты боишься не его. Ты боишься остаться наедине с собой. С той, кем стала. А это мы как раз и лечим. И когда вылечим, одиночество тебе будет не страшно. Потому что ты с собой поладишь. А уж компанию тогда всегда найдёшь. Или она сама тебя найдёт. Жизнь — она, знаешь ли, не заканчивается на одном человеке. Даже если этот человек был целым миром.
Она снова повернулась к печи, закончив разговор. А я лежала, и её слова, грубые и мудрые, медленно просачивались в сознание, растворяя ледяной ком страха. Она была права. Я боялась не быть без Димы. Я боялась быть с собой. С этой опустошённой, напуганной, неузнаваемой версией себя.
Но Ягиня предлагала не просто «остаться у неё». Она предлагала путь. Возвращение к своим истокам. Или поиск новых. Или просто — место, где можно быть собой, не притворяясь. Дом, а не укрытие.
Это было страшно по-другому. Не панически, а… ответственно. Как стоять на краю пропасти, зная, что за ней — не пустота, а бесконечность неизведанных дорог. И чтобы шагнуть, нужно отпустить хлипкий мостик, по которому я перебиралась все эти годы.
Я закрыла глаза, чувствуя, как новая, тихая решимость начинает прорастать сквозь трещины в душе. Ещё не сила. Ещё не уверенность. Но семя. Семя выбора. Не между Димой и прошлым. А между жизнью в чужой сказке и своей, пусть и страшной, но настоящей правде.
Язык казался ватным, слова выходили тихо, но искренне, из самой глубины той свежей, болезненной пустоты, что образовалась после «разлома».
— Спасибо.
Ягиня, возившаяся у печи, обернулась, бровь поползла вверх в немом вопросе.
— Ой, за что спасибо-то? За то, что тебя с лавки не слезать заставила и силой изнутри вывернула?
Я слабо улыбнулась, чувствуя, как губы дрожат.
— За всё. За настоящее. И… за будущее.
Она фыркнула, отвернулась, но я успела заметить, как уголок её рта дёрнулся.
— Ой, милочка, не пустословь раньше времени, — пробурчала она, с особым усердием начиная что-то мешать в чугунке. — Вот поправим тебя как следует, силы вернём, душу на место соберём — тогда и скажешь «спасибо». И не словами, а делом. Травы мне по осени соберёшь, да дров наколешь, да может, кого ещё на пороге уму-разуму научишь. А пока… пока ты ещё недолеченный полуфабрикат. Так что не распускай слюни, а копай силы. Через полчаса второй заход. Готовься.
Она говорила грубо, по-хозяйски, но в её ворчании сквозила та самая, твёрдая забота, которая не давала развалиться окончательно. Она не хотела благодарностей. Она хотела результата. Чтобы я встала на ноги. Не ради неё. Ради себя самой.
Полчаса пролетели в странном, полудремотном состоянии, где боль постепенно отступала, оставляя после себя глубокую усталость и странную, пустую лёгкость в тех местах, где раньше была глухая стена. Но отдых закончился быстро.
— Ну что, красавица, — раздался голос Ягини над самым ухом. — Просыпайся. Второй заход.
Она уже стояла рядом, её ладони снова излучали то самое, леденяще-горячее свечение. На сей раз я не вздрагивала, только сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок предчувствия. Первый раз был шоком. Теперь я знала, что ждёт.
— Дыши, — коротко бросила она, и её руки снова оказались у моей груди, не касаясь, но создавая невыносимое давление.
И снова на меня обрушилась сила. Тот же неистовый напор, тот же ледяной жар, вгрызающийся в мою внутреннюю крепость. Но на этот раз… на этот раз я не просто пассивно принимала удар. Я чувствовала. Чувствовала, как её сила бьётся о конкретные участки — те самые «завалы», которые она видела. Ощущала их структуру — не физическую, а сотканную из застывшей боли, страха, отчаяния. Они были невероятно плотными, упрямыми.
Прошло, наверное, всего несколько секунд, но мне они показались вечностью борьбы. И вдруг давление исчезло. Ягиня отдернула руки с коротким, неудовлетворённым выдохом.
— Мда… — протянула она, разглядывая свои ладони, будто на них можно было увидеть отпечатки моих внутренних баррикад. — Пятнадцать секунд. И то — чуть шевельнулись, как дохлые камни. Не