Воздух в моих покоях был пронизан тишиной, но теперь это была тишина концентрации, а не пустоты. На столе передо мной лежали три свитка: счёт от Мордиуса, приказ об отводе Таэля, копия страницы из журнала посещений Архива Некромантии. Они были разложены как карты на столе стратега, указывая на контуры чудовищной лжи.
Внезапно пространство в углу комнаты исказилось, и из густого марева шагнул Волот. Он был без своего плаща, в простой походной одежде, лицо его было серьёзным, а в глазах горело не привычное дерзкое пламя, а что-то более тёмное, озабоченное.
— Ты вызвал, — сказал он просто, не здороваясь. Он знал, что церемонии сейчас ни к чему.
— Да, — я отодвинул от себя свитки. — Что нового с земли? С ней?
— Жива. Твоя Ягиня железной хваткой держит. — Волот подошёл к столу, его взгляд скользнул по документам. — Но я пришёл не только за этим. У меня… есть догадка. Чёрная.
— Говори.
Он глубоко вздохнул, как бы собираясь с духом.
— Мы ищем, кто делал тело. Мастера иллюзий такого уровня можно пересчитать по пальцам. И один из них… Мал'кор.
Имя повисло в воздухе, наполняя комнату немым гулом древнего ужаса. Мал'кор. Плетальщик Реальности.
— Продолжай, — сказал я, и голос мой звучал ровно, но внутри всё похолодело.
— Мал'кор не берёт обычную плату. Он берёт… события. Уникальные. Боли. Катастрофы. — Волот посмотрел на меня прямо. — Отец показал ему… что? Вашу историю. Сначала — настоящую смерть ребёнка. Потом — иллюзию смерти вас обоих. Чистую, законченную трагедию. Это и была плата. Наше горе.
Слова брата вонзились в сознание, как раскалённые ножи. Они не были неожиданностью. Они были логичным, чудовищным завершением той картины, что складывалась у меня в голове. Отец не просто убивал. Он использовал. Использовал нашу самую сокровенную боль как валюту. Он продал нашу трагедию древней сущности в обмен на идеальную ложь.
Я закрыл глаза на секунду, чувствуя, как ярость, холодная и всепоглощающая, сковывает каждую клетку. Это было хуже, чем просто убийство. Это было осквернение самой памяти о том, кого мы потеряли. Осквернение нашей любви.
— Ты уверен? — спросил я, открыв глаза. В них теперь не было ничего, кроме ледяного пламени.
— Нет. Но зацепки есть. Я рылся в Нижнем Городе. Нашёл одного старика-архивариуса, который вёл неофициальные записи поставок во дворец. Он помнит, что за месяц до того дня во дворец тайно ввозили «сырьё для высших иллюзий» — пепел сновидений, слёзы фей-обманщиц. Вещи, которые мог использовать только кто-то вроде Мал'кора. И оплата была не золотом. Запись гласит: «Урегулировано предоставлением эксклюзивного права на событие катастрофы Крови и Света».
«Кровь и Свет». Это могли быть только мы. Я и Мария.
— Где этот архивариус? — спросил я тихо.
— Умер. Естественной смертью. Через день после того, как я с ним поговорил. — В голосе Волота прозвучала язвительная горечь.
Значит, отец до сих пор прикрывает следы. Или тот, с кем он заключил сделку.
Я откинулся на спинку кресла. Информация была ужасающей, но она давала направление.
— Ты… ходил туда? На землю? — спросил я, меняя тему. Мне нужно было знать. Даже если ответ разорвёт мне душу.
Волот кивнул, не глядя на меня.
— Да. Один раз. Ягиня меня, понятное дело, чуть не прибила. Но я видел её. Мельком.
— И как она? — вопрос вырвался сам, голос дрогнул, выдав ту боль, которую я пытался держать под контролем.
— Жива, — сказал Волот, и в его голосе прозвучала странная смесь облегчения и чего-то ещё. — Выглядит… не так, как раньше. Измождённая. Но… краску с волос смыла. Та, коричневая гадость. Пробивается её цвет. Слабый, но пробивается.
Её цвет. Золотой луч. Мысль о том, что она снова позволяет ему быть, пронзила меня острой, сладкой болью.
— А в остальном? — вынудил я себя спросить.
— Яга её лечит. Не знаю как, но лечит. Говорит, «разгребает завалы». У неё внутри, видимо, всё в руинах. Но она на ногах. И… она отпустила своего человека. Того, с кем жила.
Эта новость заставила меня вздрогнуть. Я не думал о нём. Не позволял себе. Но теперь, узнав, что она сделала этот шаг… это означало, что она двигается. Пусть через боль. Но двигается. Прочь от того мира. Возможно… назад. К себе.
— Яга не даёт мне приближаться, — добавил Волот. — Сказала, закроет порталы, если буду маячить. На неделю.
— Она права, — сказал я, и это было правдой. Мария нуждалась в покое. В безопасности. Вдали от всего, что связано с Адом. Включая нас. — Оставь её в покое. Твоя задача — следить, чтобы отец не нашёл дорогу к ней. Всё остальное… всё остальное сделает Ягиня.
Волот кивнул, не споря.
— А что с Мал'кором? — спросил он.
— Пока — ничего.
— Понял. — Волот повернулся, чтобы уйти, но задержался. — Брат… она сильная. Сильнее, чем кажется. Даже в таком состоянии.
Он исчез так же, как и появился. Я остался один со свитками и с новой, чудовищной догадкой, которая ложилась поверх всех остальных. Мал'кор. Наше горе как плата. И Мария там, на земле, медленно и мучительно возвращающаяся к жизни, даже не подозревая, что её самая страшная боль может быть не только её собственной, но и частью сделки с древним ужасом.
Я сжал кулаки так, что костяшки побелели. Теперь у меня было две цели. Раскрыть всю правду об отце. И защитить её от любой угрозы, даже той, что была сплетена из её собственных слёз.
В покоях воцарилась тишина, настолько густая, что в ней можно было услышать тиканье невидимых часов, отсчитывающих не минуты, а 180 лет тоски. Я сидел в кресле, глядя не на свитки с уликами, а в пустоту перед собой, и позволил той боли, которую держал на железном поводке, ненадолго вырваться на волю.
Как давно я жил с этой болью в душе… в сердце…
Не «жил». Существовал. Дышал. Двигался. Но жил — нет. Жизнь закончилась в тот день, когда отец привёл меня в зал со словами «прими наши соболезнования» и показал на каменную плиту.
Но до этого… До этого была целая вечность счастья. Я помнил каждый день. Не как последовательность событий, а как калейдоскоп живых, ярких, обжигающих ощущений.
Первое знакомство. Она влетела в зал, запыхавшаяся, босая, в простом платье, и весь её мир