Чёрная Библиотека была не просто хранилищем знаний. Она была живым существом, сплетённым из теней, пергамента и забытых клятв. Мы прошли мимо залов с грохочущими, самопереписывающимися свитками текущих законов, мимо тихих капелл, где хранились договоры с ангельскими хорами (ныне расторгнутые, но всё ещё тлеющие), спустились по винтовой лестнице, высеченной в скале, которой покоился фундамент цитадели. Воздух становился тяжелее, старее. Здесь пахло не серой и страхом, а пылью эонов и холодом вечности.
Последняя дверь была не из дерева или металла, а из сплошной тени. Чтобы открыть её, нужен был не ключ, а определённый резонанс магии, особая «нота» в демонической сущности — та, что была присуща прямым наследникам Артамаэля. Я положил ладонь на гладкую, ледяную поверхность. Тень впитала прикосновение, на мгновение проявив сеть золотых прожилок — узор моей родословной, — и беззвучно расступилась.
За ней царила тишина такого качества, что в ушах начинало звенеть. Пространство было огромным, уходящим в темноту во все стороны. Не было полок в привычном понимании. Здесь знания висели в воздухе — запечатанные в кристаллы вечной мерзлоты, вплетённые в паутину из света и тьмы, закованные в свинцовые фолианты, от которых исходил слабый радиационный жар времен Большого Разрыва. Это были не книги, а артефакты. Свидетельства эпох, когда демоны были иными, а магия — более дикой и неразделённой.
Волот, войдя, невольно съёжился. Его стихия — ярость, действие, пламя битвы. Эта немая, давящая древность была ему глубоко чужда и враждебна.
— И где тут искать что-то про этого… Плетальщика? — пробурчал он, и его шёпот был грубым нарушением священной тишины архива.
— Он старше разделения, — так же тихо ответил я, и мой голос был поглощён пространством, не оставив эха. — Значит, искать нужно среди самых древних. Среди записей о Первичных Сущностях, о Ткачах Реальности, о тех, кто существовал до понятий «добро» и «зло», «ад» и «рай».
Я закрыл глаза, позволив внутреннему чутью, той самой княжеской крови, что давала доступ сюда, вести себя. Я искал не глазами, а… резонансом. Тот холодный, изощрённый, бесчеловечный отпечаток, что остался в словах Банши и в самой пустоте внутри меня — отпечаток Мал'кора.
Мы углубились в лабиринт парящих знаний. Я проходил мимо кристалла, в котором вечно падала капля первозданного Хаоса, мимо свитка из кожи первого убийцы, мимо чёрного зеркала, показывавшего не отражение, а твою самую глубокую, невоплощённую потенцию. Воздух гудел разными частотами — здесь была записана сама история мироздания, и её гул давил на сознание.
— Белет, — позвал Волот, остановившись у чего-то, напоминавшего гигантское, окаменевшее легкое, пронизанное мерцающими прожилками. — Смотри.
На одной из «альвеол» этого легкого, сделанной не из ткани, а из сгустка теней, висела табличка. Не буквами, а идеограммами, понятными лишь тем, кто знал язык Протодревних. Но смысл проступал в сознании сам собой, как инстинктивное знание: «О Питающихся Паттернами. О Сущих, впивающихся не в плоть, а в узор событий. Об экстракции катастрофы как валюты».
Я подошёл. Лёгкое, казалось, сделало тихий, скрипучий вдох. Волот насторожился, положив руку на рукоять своего клинка.
— Это про него?
— Возможно. Дай мне.
Я протянул руку к идеограмме. В момент, когда пальцы должны были коснуться тени, прожилки в «лёгком» вспыхнули сиреневым — точь-в-точь как мерцание в логове Банши. Из идеограммы хлынул поток не образов, а… ощущений. Холодная, отстранённая красота математически совершенной трагедии. Вкус слёз, превращённых в кристаллы. Звук разрывающейся связи, увеличенный в тысячу раз и поставленный на вечное повторение. И среди этого — слабый, но ясный отголосок знакомой, родной боли. Нашей боли.
Я отдернул руку, будто обжёгшись. Информация улеглась в сознании, не как прочитанный текст, а как интуитивное знание.
— Он здесь, — сказал я, голос был хриплым. — Его суть описана. Он не просто берёт плату. Он встраивается в паттерн оплаченной боли, становится её частью.
— Если наша боль, боль от потери ребёнка и последующей «смерти», — это паттерн, в который он вплелся… то любая наша попытка изменить этот паттерн, исцелить его, сломать ложь… может пробудить его внимание.
Я оглядел мрачное пространство архива. Где-то здесь должна была быть запись о конкретных случаях. О сделках. Нужно было найти упоминание об Артамаэле. Или о «Крови и Свете».
— Ищи символы отца, — приказал я Волоту. — Печать Артамаэля, его личную сигну. Ищи сочетания символов: разрыв, иллюзия, оплата скорбью. Я пойду глубже. Буду искать отголоски той самой… «катастрофы».
Мы разделились. Я шёл дальше, в самую древнюю, самую безмолвную часть архива, где висели не свитки, а целые сгустки застывшего времени — сферы, внутри которых мерцали, как звёзды, ключевые события мироздания. Я искал тусклую, больную звезду. Ту, что пахла мной, ею и прахом наших надежд.
Я шёл глубже, туда, где сама материя знаний становилась нестабильной, перетекала из формы в форму. Здесь висели не сферы, а целые миры-призраки, свёрнутые в точку — неудавшиеся реальности, забытые боги, вечные проклятия в их первозданной, сырой форме. В этом хаосе я искал одно — отпечаток. Не просто запись о событии, а его эмоциональный, магический керн. Катастрофу Крови и Света.
И я нашёл её.
Она висела не как звезда, а как чёрная дыра, маленькая, но невероятно плотная. Вокруг неё пространство архива искривлялось, струилось болезненными, сиреневыми прожилками — почерк Мал'кора. Приблизившись, я не увидел картин. Я ощутил. Острую, режущую пустоту потери. Солёный привкус слёз, которые невозможно выплакать. Легендарную, леденящую тишину разорванной связи.
Я протянул к чёрной точке сознание, не руку. Рискуя быть затянутым в эту воронку горя. Информация хлынула, но не как история, а как… диагноз.
Паттерн: «Распад Союза Крови и Света».
Составляющие:
Утрата Наследника (первичный триггер, ядро скорби).
Иллюзия Двойной Смерти (вторичное наслоение, закрепление паттерна).
Магическая блокада Связи Истинной Пары (изоляция, предотвращение исцеления).
Интеграция внешней сущности (Мал'кор): Сущность вплела свои нити в ядро скорби и вторичное наслоение, став совладельцем паттерна, его хранителем и потенциальным активатором.
Слабость паттерна: Паттерн основан на фиксации в точке максимальной боли и отчаяния. Любое движение вперёд, любая замена боли на иное чувство (принятие, память, надежда) ослабляет цепкость как исходной травмы, так и вплетённых в неё чужих нитей.
Проще говоря, это была не рана, которую можно было вырезать. Это был лабиринт, построенный из нашей собственной боли, и Мал'кор сидел в его центре, как паук. Выжечь его извне означало сжечь и сам лабиринт, а с ним — и нас.
В