И я, её Владыка, её муж, стану орудием этой мести. Не как сын, восставший на отца. Как защитник своей Истинной Половины. Как страж самой основы мироздания, которую тот попытался осквернить.
Я лег рядом, осторожно обнял её. Она прошептала что-то невнятное и прижалась ближе.
Спокойной ночи, лучик мой, — подумал я, целуя её в макушку. — Завтра начинается новая эра. Эра, где нас больше никто не разлучит.
И пока она спала, в моей душе, над тлеющими углями былой боли, уже ковался холодный, отточенный клинок возмездия.
Мои мысли, острые и беспощадные, кружились вокруг одного слова. Завтра.
Завтра мы снимем блок со связи.
Это была не надежда. Это была атака. План, который зрел в моей голове с того момента, как архивные свитки открыли мне суть плетения Мал'кора. Не просто разорвать печать отца. Это было бы слишком грубо и опасно. Нужно было сделать тоньше. Хирургически. Я уже общался с придворными магами, самыми верными и самыми испуганными. Мы изучали отпечаток блокировки. Он был гениален в своей жестокости — не разрыв, а изоляция. Бесшумная, полная. Как если бы комнату с самым дорогим существом не разрушили, а просто наглухо замуровали дверь, оставив внутри умирать от жажды.
И снова будем чувствовать друг друга…
Мысли об этом ощущении были одновременно блаженством и пыткой. Я помнил это. Как щит за спиной. Как тёплый свет в периферии сознания. Как тихую песню, которую слышишь всегда, даже во сне. Её радость отдавалась во мне лёгким эхом, её печаль — тупой болью под рёбрами. Это было… дыханием. Вторым сердцебиением.
180 лет этого не было. Была тишина. Глухая, давящая, вселенская тишина, в которой я сходил с ума. И вот теперь, когда она здесь, живая и дышащая в моих руках, эта тишина внутри стала невыносимой. Она была доказательством лжи. Рубцом от ножа, который вонзил собственный отец.
Завтра этот рубец предстояло вскрыть. Не просто заживить — вырезать, очистить от чужеродной магии Мал'кора, вплетённой в саму ткань нашей боли. Риск был чудовищным. Непредсказуемая реакция её души, и без того израненной. Возможность, что связь не восстановится уже никогда…
Но альтернатива была хуже. Жить с этой немой стеной между нами, зная, что она есть, но не чувствуя её? Видеть её боль и не разделять её? Это была бы новая, изощрённая пытка. И для неё тоже.
Я смотрел на её профиль, освещённый призрачным светом адских самоцветов в стенах. Её губы были слегка приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на щёки. Она верила. Верила в «завтра». Верила в меня. Мой внутренний холод, моя ярость, весь мой расчёт — всё это сконцентрировалось в одну алмазную точку решимости. Завтра.
Не для мести. Не для власти. Для этого. Чтобы вновь услышать её песню в своей душе. Чтобы вновь стать для неё щитом, который чувствует каждый удар ещё до того, как он нанесён. Чтобы наше «мы» обрело не только физическую, но и метафизическую плоть.
Я осторожно положил руку на её грудь, туда, где должно было биться эхо моего сердца. Пока — только тишина.
Завтра, — поклялся я беззвучно, целуя её в макушку. Завтра я верну тебе себя. А ты — вернёшь мне меня. И тогда ни отец, ни Мал'кор, ни весь адский сонм не смогут нас разлучить. Потому что мы будем не просто вместе. Мы снова станем одним целым.
И с этой мыслью, горькой, страшной и бесконечно желанной, я наконец позволил тьме забрать себя, готовясь к рассвету, который должен был стать для нас либо новым рождением, либо окончательной гибелью.
Глава 28
Совет. Волот
Чёрный Зал Совета. Воздух здесь был не просто тяжёлым. Он был древним, пропитанным властью, кровью и решениями, ломавшими судьбы миров. Я стоял в центре пентаграммы из обсидиана, чувствуя, как взгляды Владык, острые как бритвы и древние как сам Хаос, сдирают с меня слой за слоем.
— Докладывай, Волот, сын Ярости, брат Крови, — голос Люцифера вошёл прямо в сознание.
Я сделал шаг вперёд.
— Владыки. Князья. Я принёс вам факт преступления, которое оскверняет основы мироздания.
Я поднял руку, и в воздухе вспыхнули голограммы — сиреневые идеограммы Протодревних.
— Запись о паттерне «Распада Крови и Света». Интеграция внешней сущности Мал'кора, Плетальщика, в ядро чужой скорби.
Ропот. Имя «Мал'кор» было ядовитым даже здесь. Я сменил изображение на копию договора со щита. Печать Артамаэля и узор-пустота.
— Договор о предоставлении права на паттерн скорби. Заказчик — князь Артамаэль. Исполнитель — Мал'кор. Услуга — сокрытие.
Я выдержал паузу, позволив тишине сгуститься. Потом продолжил, и каждое слово падало, как отточенный камень.
— Но что было платой, Владыки? Что можно было дать такой сущности, как Мал'кор, в обмен на услугу по сокрытию? Не золото. Не души. — Я посмотрел прямо на Люцифера. — Платой была сама скорбь. Её чистейшая, самая концентрированная форма. Боль от утраты нерождённого наследника. Будущего князя. Сына Белета и Марии.
В зале воцарилась мертвенная тишина. Даже самые циничные из архидемонов замерли. Посягнуть на потомство, на продолжение крови и власти — это было табу. Священное и неписанное. А отдать боль этой утраты на потрошение внешней сущности…
— Артамаэль, — мой голос прозвучал как приговор, — не просто обманул сына. Он продал. Продал горе собственного сына и его жены по потере их ребёнка. Он отдал на растерзание Плетальщику самое святое, что есть у демона, кроме самой Истинной Пары, — боль за несостоявшегося наследника. Он сделал эту боль валютой. И за эту валюту купил иллюзию их смерти.
Я вывел последнее изображение — обгоревший лоскут с вензелем «М».
— Смерть была инсценирована. Связь — заблокирована. Двое, потерявшие дитя, были разлучены на два века, чтобы носить в себе проданную, изуродованную чужой магией боль.
Теперь в тишине зала стоял уже не ропот, а гул нарастающего отвращения и гнева. Это выходило за все рамки. Это было осквернением всего.
— Артамаэль совершил преступление не только против семьи. Он совершил ересь. Он торговал тем, что не имел права трогать. Он впустил древнее зло в самую сокровенную рану двух душ, связанных узами Вселенной.
Я обвёл взглядом зал, встречая ледяные, но теперь уже понимающие взгляды.
— Князь Белиал требует справедливости. По нашим законам. Он требует права стать палачом тому, кто продал боль его нерождённого сына. Кто превратил его горе в товар. Кто осквернил память его крови и его будущего.
Я выпрямился, глядя прямо на Люцифера.
— Он требует у Совета утвердить это его право. Не как месть