Но я делаю вид, что ничего не замечаю, и вот на днях, когда я снова копалась в саду, я слышала, как она говорит Густаву:
– Гостислав, не надо.
Я спряталась за магнолией и, искоса поглядывая, пыталась разузнать, в чем дело и что ему запрещают.
Мопс стоял у забора, смотрел на фрау Морман, виляя хвостом-калачиком, и ждал, что она скажет.
– Не писай здесь, – произнесла доктор Морман, – это наш Fritillaria meleagris.
Густав, видимо, подумал, что это фрикадельки, картошка фри или еще что-то вкусное, наклонил голову и произнес:
– Гав-гав!
– Да, – сказала доктор Морман, – я так и думала, что они тебе не знакомы. Fritillaria meleagris, шахматный рябчик. Взгляни на него.
Доктор Морман указала на маленький цветок, который я не могла разглядеть за магнолией. Густав опустил голову и принюхался.
– Шахматный рябчик, – повторила она, – красивый, редкий. Чудо, что он здесь растет, и не надо на него мочиться, пожалуйста. Он, конечно, предпочитает влажную почву, но не в этом смысле.
Густав задрал лапку, как всегда делал, когда был немного взволнован.
– Нет! – закричала доктор Морман. – Не надо! Я же сказала: не в этом смысле!
Он опустил лапку и изумленно уставился на нее. Наклонившись, она заговорила с ним на уровне глаз через проволочное ограждение.
– Гостислав, тебе стоит чему-нибудь научиться. Шахматный рябчик. Взгляни на него. Ты когда-нибудь видел что-то настолько странное, настолько красивое?
Густав наклонил голову, и я больше не могла прятаться за магнолией и подошла к ним.
– Доктор Морман, он что-то натворил, наш Густав?
(Я сказала «наш», потому что подумала, что ее это порадует. У меня всегда было ощущение, что ей нужно больше радости, которой, по-моему, ей ужасно не хватало.)
Я тоже наклонилась, и доктор Морман указала через забор на маленький фиолетовый цветок, похожий на колокольчик, но…
– Он клетчатый! – удивилась я.
– Да, – кивнула доктор Морман. – Уникальный в природе. Клетчатый, как шахматная доска. Fritillaria meleagris, шахматный рябчик. И мне кажется, что Густаву не стоит на него мочиться. Есть и другие цветы.
Она указала на узкую полоску у забора, где росло еще несколько этих нежных, чудесных цветов, совершенно незаметных, – я никогда их раньше не видела. Цветы в клеточку!
– Лилейные, – сказала доктор Морман. – Трудно поверить, но это семейство лилейных – геофиты.
– Геофиты? – спросила я. Она всегда произносит слова, которых я никогда раньше не слышала.
– Геофиты, – повторила она, – это растения, которые переносят холод и засуху благодаря подземным почкам. Этот нежный цветок очень вынослив. Но на него ни в коем случае нельзя мочиться.
– Они прекрасны, – изумилась я. – Никогда раньше таких не видела – клетчатые цветы! Чего только не бывает!
– Такова природа, – сказала доктор Морман. – Она способна создавать нечто подобное.
Шахматный рябчик – в клетку цветок,
Что даже садоводов повергло в шок.
Где-то я это уже слышала – кажется, в Нойбекуме. Я вспомнила фильм, в котором есть сцена с очень пожилой парой за завтраком. Муж пробует вареное яйцо и говорит жене: «Такое яйцо – всегда чудо». А жена отвечает: «Яйцо сделал Бог, а не такой дурак, как ты, Аурелио».
Когда я об этом подумала, мне стало смешно, а доктор Морман сурово сказала:
– Ничего смешного. С другой стороны, очень хорошо, что это ценное, необычное растение растет у вас, а поскольку оно размножается и семенами, опыляемыми шмелями или пчелами, то можно надеяться, что оно поселится и у меня. Но только если Гостислав не будет настаивать на том, чтобы на них писать.
– Тогда не настаивай, Густав, – сказала я. И Густав завилял хвостом.
– Они растут из луковиц, – объяснила доктор Морман. – Должно быть, предыдущий хозяин посадил их в землю здесь, у забора. Конечно, это были не вы.
– Конечно не я, – призналась я. – Я ничего не знаю о растениях.
– Зря, – доктор Морман выпрямилась. – Природе есть что нам рассказать. У меня докторская степень по ботанике. Вот откуда я это знаю.
Значит, я и тут ее недооценила. Она не просто присвоила титул своего мужа Фрица – если не ошибаюсь, он был судьей. У нее самой была докторская степень. Достойно уважения.
– Так что же, – сказала я и тоже выпрямилась, – что, дорогая доктор Морман, может поведать мне шахматный рябчик?
– Хм… Это светолюбивое растение. Ему нужен свет. Он лишь отчасти может переносить темноту и тень. Совсем как человек, правда? Свет необходим. Он родом из юго-восточной Европы, Румынии, Сербии, а в Англии был обнаружен только в 1736 году. И я сомневаюсь, что ему там нравилось. Слишком туманно.
– Определенно, – сказала я.
А доктор Морман добавила:
– Цветок относится к так называемым декоративным агреофитам [5].
– Агреофитам? – спросила я. Очередное ее словечко.
– Агреофиты, – продолжила она, – это растения, которые люди завезли и посадили там, где им на самом деле не место. Как, например, этот самый Fritillaria meleagris. И это прекрасно и удивительно. И надеюсь, теперь мы разобрались, почему Гостислав не должен на них мочиться.
Она повернулась к Густаву, которого упорно продолжала называть Гостиславом.
– Мы с этим разобрались, Гостислав?
И Густав ответил:
– Гав-гав!
И с тех пор я каждый день подхожу к забору и наслаждаюсь видом шахматного рябчика. Теперь Густав писает на розы, они это выдерживают.
На юге Испании есть поговорка:
Если лапку задрал пес,
Значит, это кустик роз.
Поездка
А потом случилось следующее: в ночи раздался звонок, и моего Дамиана попросили срочно подменить заболевшего коллегу. Он должен был дирижировать «Влтаву» в Праге, где в 1875 году состоялась премьера этого произведения, то есть первое исполнение перед публикой. И представьте себе, композитор Бедржих Сметана тогда уже полностью оглох и не слышал собственного произведения! Говоря о глухоте, всегда вспоминают бедного Бетховена, но эта жуткая участь постигла и других композиторов, которые, подобно Бетховену, все равно продолжали сочинять, потому что слышали мелодии в голове. Так вот, в тот вечер нам сказали: «Дамиан, ты просто обязан приехать, все билеты проданы, ты должен нас выручить, дирижер заболел. “Влтаву” ты исполняешь безупречно».
Да, так и есть, но он не исполнял