– Да! – донеслось из кабинета. Дверь отворилась без шума, мягко, начальник сыскной терпеть не мог скрипящие двери. Когда только въезжали в особняк, он лично обошел все комнаты и собственноручно проверил петли на предмет скрипа. Велел смазать все, даже те, что не издавали звуков.
Начальник сидел за столом, который остался от прежнего хозяина – большим, как и все в доме, дубовым, с хорошей полировкой. Кое-кто советовал от этого стола избавиться, дескать, мало ли чем тут занимался Захарьин, может быть, и стол проклят, как его хозяин. Однако Фома Фомич отказался выбрасывать такую, на его взгляд замечательную, мебель. Уверяя советчиков, что он не суеверен, да и уже по роду своей службы с чертями встречается чуть ли не каждый день. И если до сих пор еще жив, значит, и в будущем ничего не случится.
Фон Шпинне улыбнулся чиновнику особых поручений и указал на ситцевый диванчик.
– Ну? – двинул бровями начальник сыскной, после того как Кочкин уселся. – Что нам поведала мещанка… – он сверился с лежащей перед ним бумагой, – мещанка Сапунова?
– Сама она, – Меркурий положил кепку, которую держал у себя на коленях, рядом на диван, – не поведала ничего интересного, а вот ее дочка Екатерина…
– Та, которая ждет жениха и пытается заглянуть в будущее? – Начальник сыскной показывал, что держит все нити этого дела в своих руках.
– Именно, – кивнул чиновник особых поручений и пересел ближе к левому подлокотнику диванчика. – Так вот Екатерина рассказала, что ее знакомая Кочемасова Мария, дочь купца Кочемасова, мучная торговля у него, будучи с отцом на Мирорядье, там у них лабаз…
И Кочкин пересказал начальнику сыскной слово в слово все, что поведала ему Катька Сапунова.
Фома Фомич слушал внимательно, кивал, уточняющих вопросов не задавал, только недовольно кривил губы. После того как Меркурий замолчал, проговорил:
– Да, нам нужно пока отложить знакомство с Серафимом Курбатовым и разговор с директором театра. – Замолчал и с сожалением добавил: – Надо было провести обыск в доме гадалки сразу же, как только обнаружили ее труп…
– Но это сделать еще не поздно, – пробормотал Кочкин.
– Верно, – согласился начальник, полез в жилетный карман и вынул часы, щелкнул их крышкой, – поэтому не будем откладывать это в долгий ящик, поедем сейчас и все там осмотрим.
– Будем брать с собой кого-нибудь из агентов?
– Нет! Обойдемся своими силами, только привлечем тамошнего околоточного. Но его мы захватим по дороге. Ну что же, вели подавать коляску…
До Мирорядья добрались за четверть часа. Околоточный надзиратель с неполицейской фамилией Лапушкин, мужчина среднего роста, упитанный до необходимости вшивать в мундир дополнительные клинья, был обнаружен у себя в участке, как раз в тот момент, когда собирался приступить к действу, которое понятно, любимо и почитаемо каждым русским человеком и которое совершенно не хотят понимать иностранцы, – он собирался перекусить. Перед ним на столе стояла большая майоликовая миска с горой румяных, щекастых пирожков. Самый верхний пирожок был надломан, и из него торчали нашинкованные и хорошо прожаренные капустные листья. Все это сдобное богатство еще дымилось и источало умопомрачительный запах. Околоточный делил людей на две неравные половины: люди со стуком и люди без стука. Первых было больше, всякие жалобщики, просители и прочая черная косточка. А люди со стуком – это начальство. К первым он относился с пренебрежением, важничал, говорил нелицеприятные слова, иногда очень нелицеприятные. Пугал, стращал. А вот людей без стука он сам боялся до дрожи, до волнообразных судорог в ногах. Вот такие к нему сейчас и пришли. Лапушкин вскочил и принялся лихорадочно пытаться застегнуть верхний крючок на кителе. Но у него это не получалось, то ли шея была широкой, то ли ворот мундира узковат. Видя, как налилось синевой лицо околоточного, начальник сыскной успокаивающе махнул рукой:
– Не надо! А то еще, чего доброго, удавишься тут у нас на глазах, возись потом с тобой. Что это у тебя? – указывая на пирожки, спросил начальник сыскной. – Взятка?
– Никак нет! – опуская руки, ответил околоточный. – Я взяток не беру!
– Меркурий Фролыч, ты слышал, – Фома Фомич повернулся к Кочкину. – Запиши: околоточный Лапушкин взяток не берет. Мы так и сообщим его императорскому величеству или вот ему, – фон Шпинне указал на висящий за спиной околоточного поясной портрет министра внутренних дел, нарисованный плохо, но ярко.
Лапушкин стоял и не знал, что на это сказать, только хлопал глазами да пытался втянуть выпирающий живот. Однако живот не втягивался, не было для него внутри места.
– Да, я… Эта, ну… – пытался что-то объяснить околоточный, но слова не шли у него из горла, он был напуган. Начальник сыскной понимал это и не спешил успокаивать Лапушкина, пусть поволнуется, попереживает, ему будет полезно, может быть, схуднет немного. Когда Фома Фомич понял, что достаточно с околоточного волнений, сказал примирительно:
– Мы к тебе, братец, по делу. – Начальник сыскной, прежде чем продолжать, огляделся. – Что-то у тебя с мебелью как-то скудновато, и присесть негде, ты как с людьми, которые к тебе приходят, разговариваешь?
Околоточный хотел сказать, что просителям сидеть не положено, просители и постоять могут, но вовремя передумал. Лапушкин в своей жизни вообще придерживался принципа: «Меньше слов – целее буду! А то еще брякну что-нибудь, да не то…» Вместо этого он метнулся в соседнюю комнату и вынес оттуда два добротных венских стула, цепляя ножки и спинки о дверной косяк. Поставил перед незваными гостями.
– Ну, это другое дело, – кивнул начальник сыскной, взял один из стульев, перенес его к столу околоточного и уселся. Кочкин также сел, но чуть поодаль. – Да ты тоже не стой, присаживайся.
Лапушкин сначала накрыл миску с пирожками холщовым полотенцем и унес в другую комнату. Вернулся и осторожно, точно в любой момент ему это могут запретить, опустился на свой стул. На сиденье которого, как