– Ассигнации – это не золото! – заметила мать и поджала губы.
– Да кто ж по нынешним-то временам золото в карманах носит? – прошипела Скобликова. – Золото, оно под спудом хранится, в недоступности… А карманы для ассигнаций, а ассигнации для карманов!
– Так есть у него золото али нет? – спросила дочка.
– Есть! – кивнула Скобликова. – И золото, и серебро, и каменья драгоценные, все есть, и все в количестве…
– В каком? – пытала гадалку мать.
– В радостном!
Дочка с облегчением вздохнула. Такой ответ гадалки ее полностью устраивал. Мать, судя по блеску глаз, тоже была рада. Драгоценные каменья, они кого хочешь обрадуют, даже буку Несмеяну. А гадалка, глядя на семечки в тазу, тем временем продолжала:
– Приедет жених на коне, – она указала на слипшиеся глаголом семечки, – конь гнедой, морда белая, грива чесаная, челка стриженая…
– А жених-то, жених какой из себя – красивый? – допытывалась дочка.
– Красивый! – ответила гадалка, а про себя подумала: «Ишь ты, и этой красивого подавай, а где их столько взять, красивых-то? И ладно сама была бы из видных, а то так, прихватка домотканая!»
– А какой красивый? – не унималась дочка.
– Да, какой? – вторила ей мать. Сапуновой-старшей хоть и не было никакого проку от жениховой красоты, а все одно интересно.
– Обходительный, степенный, серьезный, вежливый, уступчивый… – Скобликова перечисляла качества будущего жениха, которые если и занимали дочку, то в самую последнюю очередь. Ей было интересно другое: высокий, черноволосый, с сильными руками, чтобы так обнимал, что дух захватывало и сердце останавливалось. Чтобы брал ее и подбрасывал выше яблонь в саду, а потом ловил и шептал на ухо слова всякие – жаркие, сладкие, тягучие, как свекольная патока. А она бы захлебывалась, тонула бы в счастье и щебетала, словно весенняя птичка на залитой солнцем жердочке. Она про такое читала в одной книжке, правда, название той забыла.
Гадалка принялась в подробностях описывать жениха. И получался, надо сказать, не красавец, но и не урод, а так – где-то в середине портновского аршина. У матери на лице даже мелькнула догадка, кто бы это мог быть.
Когда она в сенях расплачивалась с гадалкой, то так прямо и сказала:
– Так это ведь ты про Митьку, про Воликова рассказывала, ведь верно?
– Ничего ни про кого не знаю! – отмахнулась Варвара Скобликова. – Это мне, – она подняла указательный палец, – видение было.
– И сколько они тебе сунули?
– Ничего не знаю! – повторила гадалка. – Но на прощание совет тебе, Марья, дам. Вы бы брали, что дают, и радовались. Дочка-то у тебя не Василиса расчудесная, а так себе девушка – частушки в хоре петь и стоять где-нибудь с краю, а то и вовсе во втором ряду. А вам королевича подавай…
– Да, так-то оно так! – с тяжелым вздохом согласилась мать.
– Ну, а раз так, то и говорить не о чем! – заключила гадалка, но, прежде чем переступить порог, добавила: – Гляжу в грядущее и вижу – сваты скоро будут, со дня на день, готовьтесь!
Глава 3
Представление
Представление началось ровно в семь часов вечера. Поскольку дело было, как мы помним, осенью, то уже почти стемнело. Солнце закатилось за дальние холмы и напоминало о себе только выглядывающей из-за горизонта рыжей, обуглившейся полоской, которая с каждым мгновением, как фитилек в керосиновой лампе, затухала, а вскоре и вовсе погасла. Фонарщики не торопясь зажигали уличное освещение. То там, то сям, как жуки-светлячки вспыхивали фонари. Театр по случаю небывалого события был ярко освещен, дирекция газа не жалела. Публика, словно из мотыльков, слеталась на щедрый, обещающий невиданное зрелище свет. Шли пешком, парами, разодетыми группами, подъезжали на пролетках, на экипажах, а один господин, имя его не сохранилось, подъехал к театру на велосипеде «Дукс», что вызвало у собирающейся публики необычайное оживление. Для Татаяра это было событие, едва не затмившее само представление. Велосипед по тем временам был большой редкостью и считался предметом роскоши. Стоил двести рублей, и мало кто мог позволить себе такую покупку. Господин, опасаясь, что велосипед, если оставить его у входа, будет похищен, пытался войти в театр с ним. Нес свой транспорт под мышкой и делал вид, что это какой-то пустяк, не стоящий внимания, но швейцар наотрез отказался его пропустить.
– У нас здесь, господин хороший, театр, можно даже сказать, храм Мельпомены и Талии, место возвышенное и в каком-то смысле эмпирейное, – вещал он и потрясал пальцем. – Тут музы живут, а вы, прошу прощения, с конем…
– Но это никакой не конь! – возмущался владелец велосипеда, пытаясь все-таки протиснуться, но швейцар был стеноподобен и отвратительно несговорчив.
– Вы же на нем приехали? – спрашивал он громогласно.
– Да! – отвечал господин в коротком пальто горчичного цвета. – Я приехал на нем!
– Значит, конь! – на радость прибывающей публике басил швейцар.
Владельцу велосипеда пришлось отогнать своего железного коня к ближайшему будочнику и попросить приглядеть за чудом техники. Будочник согласился. Только после этого швейцар пропустил велосипедиста.
Представление прошло на ура, зал битком, все в восторге. Хотя, если говорить честно, положа, так сказать, руку на сердце, ничего необычного Топазо не показал, привычный для любого цирка набор фокусов. Конечно, если ты в цирке впервые, то это впечатляет, а если ты там частый гость, то все это тебе знакомо. Карты, платки, искусственные цветы, был даже живой белый кролик, которого Топазо, под одобряющий гул публики, вытащил из черного атласного цилиндра за розовые уши. Конечно, было не совсем понятно, откуда у Топазо появились все эти вещи, где он их взял, ведь, как мы помним, в гостиницу знаменитость вселилась с одним только саквояжем. Откуда же в таком случае реквизит? Но это был вопрос будущего. Также стоит упомянуть, что Топазо кому-то предсказал грядущее, а у кого-то угадал прошлое, угадал, как зовут кота губернатора. Но для нетребовательной публики этого было достаточно, чтобы стоя аплодировать и выкрикивать «браво». «Тебе так понравилось?» – «Не очень…» – «А зачем же ты аплодировал и кричал браво?» – «Все кричали, и я кричал!»
Губернская театральная труппа, состоящая сплошь из гениальных артистов, обзавидовалась, но не фокусам, а сборам. Все артисты стояли за кулисами и жадными глазами, полными зависти, наблюдали за представлением.
Многие не могли понять, а почему такая ажитация? И сами же отвечали: да потому что любят у нас иностранцев, и не всегда можно понять, почему и за какие такие заслуги?
Только погляди на всех этих половых, приказчиков, швейцаров, кучеров… Скучные, кислые, точно щи, лица, на которых зубилом лапидариуса высечено: «Счастья нет и никогда не будет». Только появись иностранец, меняются,