– Когда, Николай Петрович, вы собирались мне об этом рассказать?
Кочкин смотрел на фон Шпинне широко открытыми глазами: о чем? Его мысленный вопрос повторил и доктор:
– О чем? – Он смотрел на Фому Фомича, взгляд его был спокойным и открытым, правда, где-то в глубине зашевелилось что-то мрачное, но это могли увидеть только люди знающие. Начальник сыскной, в отличие от Кочкина, был человеком знающим. В глазах первого можно было прочесть: «Николай Петрович, мы с вами уже довольно давно знакомы, я вас ценю как специалиста, как человека… Прошу, не совершайте, может быть, главную ошибку в жизни. Все еще можно поправить…»
Доктор был человеком неглупым, он все это понял или прочел во взгляде начальника сыскной. Какое-то время он раздумывал, потом выдохнул и, кивнув, сказал:
– Как вы узнали?
Кочкин пребывал в парализующем недоумении: «Что узнал?» – спрашивал он сам себя и не находил ответа.
– У нас появилась информация, что горничной Марии делали вскрытие брюшной полости…
– Понятно! – покаянно качнул головой доктор.
– Я вспомнил свои прежние размышления и связал их со вскрытием. Мы ведь как обычно рассуждаем: баба – дура, а я решил опровергнуть эту аксиому, ну, по крайней мере, поставить ее под сомнение. Думаю, что так же сделали и вы…
Викентьев, опустив взгляд, кивнул. Кочкин перестал удивляться и решил ожидать, чем все это кончится.
– А вдруг, подумал я, горничная Мария не такая уж и дура? Вдруг она задалась вопросом, зачем кому-то менять одно чучело на другое, да еще и деньги за это платить? Вот, очевидно, и решила посмотреть, что там внутри жаворонка. Как там было дальше, мы сейчас, к сожалению, уже восстановить не сможем, нам остается только предполагать и догадываться. Ну, не будем переливать из пустого в порожнее, где он? Мы хотим, – он глянул на Кочкина, – его увидеть!
Доктор кивнул, встал из-за стола, открыл нижнюю дверцу наполовину остекленного медицинского шкафа и вынул оттуда блестящий бикс. Поставил его на стол, снял крышку, долго рылся, поднимая то свернутые бинты, то комки ваты. Делал все спокойно, правда, слегка подрагивали руки. Наконец с самого низа достал небольшой сверток черного бархата.
– Вот! – положил перед начальником сыскной.
* * *
Когда начальник сыскной и чиновник особых поручений вышли на порог дома Викентьева, Кочкин, пребывающий и в неожиданном восторге и в глубоком замешательстве, решился на вопрос:
– А как быть с доктором?
– Что ты имеешь в виду? – направляясь к пролетке, попросил уточнения Фома Фомич.
– Мы его разве… – он не договорил.
– Нет! – оборвал Кочкина, останавливаясь у подножки, фон Шпинне.
– Но почему?
– Да потому, – Фома Фомич развернулся к своему помощнику, – что доктор человек хороший, а что не смог устоять… А кто бы смог? Вот ты смог бы?
– Не знаю! – честно признался Меркурий.
– То-то! – повел головой полковник. – Поверь мне, Николай Петрович раскаивается, казнит себя, наказывает, и, может быть, сильнее, чем кто-либо. Оставим его в покое. Я даже думаю, что мы слегка поторопились, он бы сам к нам пришел…
* * *
Через несколько дней начальник сыскной явил– ся к губернатору. Его превосходительство был, как, впрочем, и всегда, в хорошем настроении, встретил Фому Фомича улыбкой и крепким рукопожатием.
– Ну, как наши дела? Я слышал, вы кого-то задержали, значит, можно ставить точку в этом… – губернатору хотелось сказать какое-нибудь грубое слово, но, подумав, он не решился, – путаном деле?
– Нет, – развел руками начальник сыскной, – точку ставить рано.
– А я-то думал, вы пришли меня порадовать. – Петр Михайлович изобразил на лице мину разочарования.
– Да, да, ваше превосходительство, я как раз и пришел вас порадовать…
– И чем же?
Губернатор и начальник сыскной продолжали стоять.
– А вот этим. – Фома Фомич подошел к столу и положил на зеленое сукно небольшой сверток из черного бархата, который ему несколько дней назад передал доктор Викентьев. Осторожно развернул его, отбрасывая один конец, затем другой, третий и, наконец, четвертый. На бархате лежал мрачный от пасмурной погоды красный камень величиной с воробьиное яйцо. И тут, можно подумать нарочно, выглянуло солнце, яркий луч упал на полированные грани, они заискрились и тотчас же взорвались ослепительным разящим светом. Губернатор даже прикрыл глаза рукой.
– Что это? – воскликнул он.
– Красный алмаз «Сердце жаворонка»! Это он находился в чучеле птицы, которое стояло на вашей каминной полке. За ним охотились и лже-Топазо, и еще кто-то, подкупивший горничную Марию.
– Так вы его нашли, того, кто подкупил горничную?
– Нет!
– А как вам удалось заполучить этот камень? – Губернатор не садился, он никак не мог решиться коснуться алмаза, взять его в руки, точно опасался чего-то, какого-нибудь сглаза.
Начальник сыскной поискал глазами стул.
– Ваше превосходительство, я присяду и все вам расскажу…
– Да, да, присаживайтесь, присаживайтесь, я тоже сяду…
Фома Фомич в подробностях поведал губернатору, как к нему попал камень. Петр Михайлович слушал внимательно, кивал, округлял глаза, восклицал: «Вот оно, значит, как!» А после того, как фон Шпинне закончил, спросил:
– Получается – горничная его проглотила? – Губернатор потянулся к камню, но, не доведя руку, отвел ее назад.
– Да! А доктор во время вскрытия его обнаружил, ну и передал мне. А я, соответственно, принес его вам…
– И что мне с ним делать? – Его превосходительство вопросительно-жалостно смотрел на Фому Фомича. Это выглядело даже смешно. Для любого стороннего человека ответ был бы очевиден: как что делать, хватай его и радуйся, это же целое состояние!
– Не знаю, – пожал плечами начальник сыскной. – Этот камень ваш по праву, ведь он находился в чучеле, которое вам подарили. Делайте с ним что хотите… Если он вам не нужен, то отдайте его в качестве милостыни какому-нибудь нищему…
– Ну, нищему! – воскликнул губернатор. – Нищий, он, знаете ли… – Петр Михайлович отчаянно махнул рукой: – Нищему! А вы шутник.
Они еще какое-то время поговорили, в основном о трех убийствах. Но, как понял из их разговора начальник сыскной, губернатору это уже было неинтересно. Скандал с лже-Топазо удалось замять, по городу, правда, ходили слухи, но большинство обывателей были уверены, что убийство Григория Шивцева, который выдавал себя за Топазо, – это справедливость, и не какая-то, а высшая, и кто обманщика убил, тот молодец. Горничная? Ну, так бывает. Чего она там и кому дорогу перешла, теперь, поди, и не узнаешь. А гадалка, так не надо было гадать, это ведь грех! И все складывалось таким образом, что, если не вмешиваться в происходящее, за убийство гадалки будет, скорее всего, наказан Лапушкин. И пусть он гадалку не убивал, но человек-то он поганый, какая разница, за что его отправят