Он медленно повернул голову, и его взгляд, неотрывный и аналитический, упал на Ивана. В нем не было привычного ледяного презрения. Читалась какая-то иная, сложная смесь — недоумение, оценка и что-то еще, чего Иван не мог опознать, но что заставило его внутренне напрячься.
— Знаешь, в чем главная ошибка молодых? — спросил он неожиданно, отставив бокал в сторону. — Они думают, что бунт — это конец игры. Я тоже так думал в свое время. На самом деле это только начало. Настоящая проблема — не сломать стену, а понять, что делать с грудой кирпичей после. Как строить из них что-то новое. Или просто убрать их и оставить пустое место.
Он сделал небольшой глоток, поморщился.
— Моя первая серьезная сделка провалилась. Полностью. Я был немногим старше тебя. Потерял деньги людей, которые мне поверили, вложились в мою амбициозность. Думал, мир рухнул, карьере конец.
Иван не дышал, не веря своим ушам. Отец никогда не говорил о неудачах. Он был монолитом, высеченным из сплошных побед, этаким Мидасом, от прикосновения которого всё обращалось в золото.
— Я пришел домой. К твоей матери. И просто... сел на пол в прихожей. Молча. Как ты вчера на сцене. Не было ни криков, ни слез, ни попыток оправдаться. Была пустота. Полная, оглушительная.
Он снова посмотрел на огонь, и его лицо осветилось отблесками пламени.
— И знаешь, что она сказала? Она сказала: "Наконец-то ты перестал изображать того, кем не являешься. Теперь можно начинать строить того, кем ты можешь стать".
В камине треснуло полено, выбросив сноп искр в решетку. Искры на мгновение осветили лицо Аркадия Петровича, и Иван увидел в нем не тирана, не монстра, а просто человека с грузом прошлого, со шрамами, невидимыми для посторонних.
— Я не понимаю твоей музыки, — голос отца снова стал жестким, деловым, но без привычной язвительности. — Для меня это хаотичный шум. Набор случайных звуков. Но я понимаю другое. Я понимаю, когда человек доходит до дна. Упирается в него спиной. И тогда он или тонет, или отталкивается от него, чтобы выплыть. Вчера ты дошел. Упёрся. Вопрос — что будешь делать теперь? Останешься сидеть на дне или начнешь всплывать?
Он пристально посмотрел на сына, и в его глазах зажегся тот самый, холодный аналитический огонь, который Иван всегда ненавидел, но который сейчас казался ему честным.
— Твоя Рейн, она умна и расчетлива. И опасна.
Иван насторожился, почувствовав знакомый спазм ревности — почему "твоя"?
— В каком смысле?
— Она не пытается тебя сломать, не борется с твоим бунтом. Она предлагает тебе инструменты. Самый опасный соблазн — соблазн стать взрослым. Потому что взросление начинается с осознания простой, неприятной вещи: никто не виноват в твоих проблемах. Ни отец-тиран, ни непонимающее общество, ни несправедливое устройство мира. Никто. Кроме тебя самого. И это знание… оно парализует. Или освобождает.
— Я это понял, — впервые за весь разговор прозвучал голос Ивана. Он был тихим, но твердым, без привычных ноток нытья или вызова. — Кажется, понял.
— Понять — мало, — парировал отец, и в его голосе прозвучала знакомая нетерпимость к любым полумерам. — Нужно действовать. А действовать сложно. Легко — ныть и обвинять. Легко — сбежать в запой, как ты вчера, прикрываясь творческим кризисом. Сложно — прийти утром и разгребать последствия. Алиса Сергеевна предложит тебе сложный путь. Я всегда уважал сложные пути. Хотя должен признать — они почти никогда не приводят туда, куда ты изначально планировал. Именно поэтому я до сих пор здесь, на вершине, а не где-нибудь в середине пищевой цепочки.
Он поднялся с кресла, его фигура снова обрела привычные монументальные очертания, отбрасывая длинную тень на паркет.
— Контракт с "Граммофоном" — твой. Распоряжайся. Вкладывай, проматывай, делай что хочешь. Но с этого момента, Иван, ты лишаешься самого ценного актива, который у тебя был все эти годы.
— Какого? — Иван почувствовал, как у него перехватывает дыхание.
— Права винить в своих неудачах меня. С сегодняшнего дня все твои провалы — только твои. Все победы — тоже. Неприятное чувство, да? Страшновато остаться один на один с самим собой без этого удобного щита.
Он повернулся к камину спиной, давая понять, что аудиенция окончена. Разговор закончен. Приговор вынесен. Но это был странный приговор — не "к пожизненному заключению в тюрьме отцовских ожиданий", а "к свободе". К страшной, неудобной, одинокой свободе взрослого человека.
Иван вышел из кабинета, чувствуя, будто прошел через химическую чистку. С него сняли старую, удобную, простроченную годами кожу жертвы, вечного подростка, борющегося с родительским авторитетом. А новая кожа оказалась невероятно чувствительной. И очень уязвимой. Каждый порыв ветра, каждое случайное слово теперь будут достигать самых нервных окончаний, не встречая на своем пути привычной брони.
Он шел по темным, пустынным улицам старой Москвы, и в голове у него медленно, как пазл, складывалась новая, пугающая своей простотой картина. Алиса со своим холодным прагматизмом, предлагающая инструменты для строительства. Отец со своей выстраданной, циничной мудростью, отнимающий последние детские привилегии. И он — больше не ребенок, запертый между ними, вечный заложник их противостояния.
Он был просто человеком, который наконец-то получил право на собственную жизнь. И ответственность за нее. Не за "жизнь вместо отца" или "жизнь наперекор отцу", а просто свою. Со всеми ее ошибками, победами, сомнениями и музыкой. Той музыкой, которую никто, кроме него, не напишет.
Он достал телефон, и его пальцы сами набрали номер. Не Алисе. Ей он должен был представить не слова, а результат. Лене.
— Лен, привет. Ты где?
— Дома, смотрю сериал про упырей. Что, опять натворил дел, принц? Устроил дебош в "Энрико"? Сжег папину машину? — ее голос звучал устало, но в нем была знакомая нота готовности к любому апокалипсису.
— Слушай, а ведь этот мой вчерашний загул, он странным образом пошел на пользу.
В трубке повисла красноречивая пауза.
— Ты куда-то упал после того, как я ушла? — наконец поинтересовалась Лена. — Головой?
—Вроде нет, хотя я не уверен, не всё помню — он не смог сдержать улыбки. — Включай компьютер. У меня есть идея для сингла. Настоящего.
— Сейчас? Вань, ты уверен? Может, тебе все-таки полежать? Выпей валерьянки, аспиринчика.
— Да я в норме. Неожиданно. И, кажется, в своем уме. Что, честно говоря, пугает больше всего.
Он улыбнулся про себя, и эта улыбка была не горькой или язвительной, как обычно. Она была решительной. С легкой, почти невесомой долей иронии над самим собой, над этой внезапной, неожиданной взрослостью, свалившейся на него как снег на голову.
Он понял новые правила игры, которые сам же и невольно установил. Отец покупал лояльность и требовал результатов. Алиса продавала эффективность и стратегию. Что же мог предложить он, Иван Воронцов, он же IVAN V, человек без щита и без масок?
Правила игры наконец проступили сквозь туман. Отец покупал лояльность. Алиса продавала стратегии. А что мог предложить он? Только того неуклюжего, оголенного человека, что прорвался вчера сквозь заученные позы — того, кто способен на чудовищную, неудобную честность.
Что ж. Значит, так тому и быть. Он повернулся и зашагал прочь, нащупывая в кармане телефон. Предстояло познакомиться с тем, кто остался за этой тишиной. И договориться с ним о совместных действиях.
Глава 23. Искусство падать вверх
Воздух в зале был кристально-холодным, словно вымороженным специально для нее. Алиса стояла у панорамного окна, вглядываясь в ночную Москву — ослепительную, равнодушную, где за каждым окном горел чужой успех. Где-то там, в этих сверкающих башнях, решались судьбы корпораций, заключались многомиллионные сделки, а она вот уже третью неделю не могла выбить оплату от Игоря Петровича за переделанный в пятый раз проект.