Иван попытался что-то сказать, но Лена одним жестом, резким и безжалостным, остановила его.
— Молчи. Ты уже сделал достаточно. — Она перевела взгляд на Алису. — Вы что, вообще не понимаете, что играете с огнем? Вам мало того, что вы свою карьеру под угрозу ставите? Вы весь проект топите! Мой проект!
Алиса не отвечала. Она с каменным лицом подошла к стойке, взяла свою сумку, начала аккуратно, с нелепой в этой ситуации методичностью, складывать в нее планшет и документы. В каждом ее движении читалась полная капитуляция.
— Он уже все почуял! — Лена не повышала голос, но каждое ее слово било точно в цель. — Марк просто первая ласточка. Потом придут другие. Будут копать, задавать вопросы, и ваши дурацкие взгляды и случайные прикосновения станут достоянием общественности. И знаете что будет самым смешным? — Она горько усмехнулась. — Вашу прекрасную сказку сломает не мораль, всем на неё плевать, а деньги. Инвесторы не любят скандалов. А мне, — ее голос наконец сорвался, выдав накопленную ярость, — мне не нужен этот цирк с вашими семейными разборками! Я десять лет пахала в этом дерьме не для того, чтобы один мажор из-за влюбленности в свою няньку похоронил мой единственный шанс!
Она резко развернулась и, не глядя ни на кого, вышла из студии, громко хлопнув дверью.
Алиса закончила собираться. Она не посмотрела на Ивана, не сказала ни слова. Просто направилась к выходу.
*****
Иван остался стоять один посреди пустой студии. В ушах звенело от наступившей тишины. Он медленно опустился в кресло перед пультом и провел рукой по лицу. Где-то там, за стенами, рушилась карьера Алисы. Где-то Лена проклинала его имя. А здесь, посреди этого хаоса, сидел он — причина всех проблем. Он опять все испортил. Артист, который не смог просто держать себя в руках. Мужчина, который не сумел защитить ни женщину, ни их общее дело.
Он сжал кулаки, но сегодня бить было некого. Только собственное отражение в темном экране монитора напоминало ему о том, кто во всем этом виноват.
Взгляд упал на часы.
Сорок минут.
Сорок минут до дедлайна, до отправки готового файла Ковальскому. До позора, который будет уже не личным, а профессиональным. Всего сорок минут, а в студии — ни звукорежиссера, ни продюсера. Только он, незаконченные треки и призрак отца, который на этот раз будет прав.
— Черт! Чёрт, чёрт, чёрт! — его голос тонул в звукоизоляции, не оставляя даже эха.
Он рванулся к пульту. Пальцы не слушались, спутывая все настройки, которые Лена выставляла с такой легкостью. Каждая нажатая кнопка, каждый сдвинутый ползунок только ухудшали звук, делая его плоским, безжизненным, чужим. То, что в руках Лены оживало, в его руках умирало. Быть дилетантом в собственной студии — что может быть унизительнее?
Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге, тяжело дыша, стояла Лена.
— Ты что творишь! Руки прочь от пульта!
Ее плечо грубо оттеснило его от пульта. Фейдеры поползли, эквалайзеры выстроились в четкие кривые — несколько уверенных движений, и звук, который он так безнадежно пытался выжать, снова стал живым и объемным. Она исправляла его кошмар, не удостоив его взглядом.
— Я не для тебя это делаю. Я для себя. Потом разберемся.
Лене потребовалось ровно пять минут, чтобы оживить звук. Дверь открылась снова. Бесшумно. Алиса. Она не смотрела ни на кого.
— Двадцать пять минут, — сквозь зубы процедила Лена, не отрываясь от эквалайзера. — Ваня, если хочешь быть полезным, найди хоть одно нормальное решение для финального сведения. И больше никогда, слышишь, никогда не трогай мои настройки.
Он молча отступил вглубь студии, чувствуя себя лишним на собственной записи. Его пальцы сжали край стойки, когда он наблюдал, как Лена безжалостно вырезала лучшие, самые живые моменты его музыки.
Студия превратилась в странный механизм, где детали были соединены ненавистью и необходимостью. Лена полировала звук до стерильного блеска. Алиса переписывала очередной пресс-релиз, вычеркивая все следы того самого «нестандартного подхода», который еще час назад считался их главным козырем.
— Пятнадцать минут, — Лена откинулась в кресле. — Готово. Не гениально, но должно сработать.
Алиса отправила письмо Ковальскому — демка получилась именно тем, что он хотел видеть.
Иван смотрел на двух женщин. В этот момент обе они, он был в этом уверен, ненавидели его больше всего на свете. Но они вернулись и сделали свою работу. Он хотел сказать «спасибо», но слова застревали в горле. Вместо этого он произнес:
— Простите.
Лена резко встала, ее стул с грохотом отъехал назад.
—Ваня, вот сейчас просто замолчи.
****
Вечером Алиса разбирала почту за своим ноутбуком, пытаясь заглушить внутренний хаос рутиной. Вдруг она остановилась на письме от саунд-продюсера Ковальского с техническими правками.
Она в задумчивости взяла телефон. Это был единственный законный предлог нарушить молчание, повисшее после ухода из студии. Нужно ли это делать?
Она переслала ему письмо. Без комментариев. Только сухие, профессиональные правки.
Через минуту пришел ответ. Не в почту. В личные сообщения.
Иван: «Перегруженный синтезатор режет слух. Упрощу. Понял по правкам».
Иван: «Завтра я в 10 у отца. Сам разберусь.»
Алиса посмотрела на экран. Он не извинялся и не лез с сантиментами. Он говорил с ней на их новом, общем языке — языке отчетов о проделанной работе и не прозвучавших извинений. В этой фразе «Сам разберусь» читалась странная взрослая ответственность, которой в нем раньше не было.
Она медленно напечатала:
Алиса: «Упрости синтезатор. Удачи завтра.»
Правило было нарушено. Но сегодня это казалось не слабостью, а единственно верной стратегией.
Глава 31. Дикий побег
Особняк был настолько огромным, что Иван никогда не понимал, зачем такие площади его отцу и паре помощников, находившихся у него в круглосуточном доступе. Иван шел по длинному, темному коридору, окна которого выходили в тихий внутренний дворик, в котором не было и намека на суету улицы. Он шёл вглубь особняка, в оранжерею. Не в кабинет. Хороший знак.
Иван толкнул тяжелую дубовую дверь. Отец стоял спиной ко входу, склонившись над низким столом из темного дерева. На столе, в простом керамическом горшке, рос карликовый можжевельник. Его ветви были причудливо изогнуты, словно застыли в немом крике. В руках у Аркадия Петровича были маленькие стальные ножницы с длинными ручками. На столе рядом лежала аккуратная горка из срезанных веточек, уложенных ровными рядами.
Иван встал в проёме, наблюдая. Отец не обернулся, не подал виду, что слышит его. Всё его внимание было приковано к дереву. Пальцы в тонких перчатках — Иван удивился, зачем они вообще нужны, — медленно провели по ветке, нащупывая что-то.
Нашёл.
Быстрое, точное движение. Молодой побег, тянувшийся вбок с упрямой жизненной силой, упал на бархатную подушечку, приготовленную специально для этого.
Только тогда Аркадий Петрович медленно повернулся. На его лице не было и тени напряжения, а взгляд был чист и спокоен, как офис после окончания рабочего дня.
— Жалеешь ветку — губишь дерево, — Аркадий Петрович отложил ножницы и вытер перчаткой лоб. Голос у него был глуховатый, уставший. — Вот эту, видишь? — он ткнул пальцем в свежий срез, — Она тянет столько сил, что центральный ствол начинает кривиться. Ещё чуть-чуть - и годы работы к чёрту.
Его взгляд скользнул по Ивану сверху вниз — от небрежно зачесанных волос до кроссовок, чуть запачканных уличной грязью. Ивану сразу показалось, что это он растет не туда, куда надо.
— Природа, Иван, не знает меры. — Аркадий Петрович снова повернулся к столу. Он бережно взял только что срезанную ветку, покрутил ее в пальцах, изучая свежий срез. — Ее главный принцип — избыток. Вырастить как можно больше побегов, авось какой-то выживет. Хаос в чистом виде.
Он положил веточку в общую кучу, так же ровно, как лежали остальные. На бархатной подушечке осталась капелька липкой смолы, и Аркадий Петрович с досадой потер перчатку о перчатку.