Несколько недель спустя
— Четыре флэт-уайта, один на овсяном молоке, три булочки с кардамоном и два малиновых скона, — перекрикивает гул толпы Мораг.
Летние туристы наводнили деревню, и ноги у меня просто отваливаются.
Я на ногах с шести утра, а часы над дверью кухни показывают почти четыре. Волосы выбились из хвоста, фартук спереди весь в кофейных пятнах, и я почти уверена, что у меня мука в бровях.
— Сейчас будет, — говорю я с улыбкой, несмотря на то что кувшин с овсяным молоком снова пуст, и только я помню, что его нужно доливать. Каждый раз думаю о Грегоре и о его ядовитом презрении к вегетарианцам вообще и к любителям овсяного молока в частности, и это меня смешит.
Вваливается группа туристов, принося с собой запах дождя и хвои. На одном из них футболка с логотипом поместья Лох-Морвен из проекта Джейми, и у меня в груди привычно тянет.
— Не обращайте внимания на толчею, — говорит Мораг одной из туристок, пока та протискивается к угловому столику. — У нас тут местная писательница, слух прошел, что она варит лучший флэт-уайт во всем Хайленде.
Я закатываю глаза и фыркаю, утрамбовывая кофе.
— Три недели назад я не отличила бы капучино от кортадо.
— А теперь посмотри на себя. — Мораг подмигивает. — Как и с твоей книжкой.
— Книжкой? — переспрашивает мужчина у кассы.
Я смеюсь и качаю головой.
— Не слушайте ее.
К шести толпа наконец редеет. Я протираю столы и загружаю посудомойку вместе с Джинни, пока Мораг считает выручку.
— Иди домой, девочка, — говорит она, махнув рукой в сторону двери. — Ты еле на ногах держишься.
— Я в порядке, честно. — Двойная смена хороша тем, что я так выматываюсь, что некогда думать. Плечи ноют, а улыбка будто приклеена.
— Я за тобой наблюдаю, — прищурившись, говорит Мораг. — Работаешь до изнеможения, потом полночи стучишь по клавишам. Так и сгореть недолго.
— Или она станет миллионершей, когда ее книги взлетят в чарты, — с сияющей улыбкой говорит Джинни. Она показывает мне большой палец из-за стойки. — И когда по твоей книге снимут следующих «Бриджертонов», мне достанется главная роль?
— Если такое случится, — уверенно говорю я, — торжественно обещаю, что устрою тебе камео. Что вежливым языком означает — этого никогда не будет.
— Эх, — тянет Джинни, надув губы. — А я бы отлично смотрелась на балу в бальном платье.
Я и правда много работаю. Слова льются сами. Не только правки первой книги, я прошла ее вдоль и поперек, ужимая, оттачивая, заставляя каждую строку звучать, но и главы следующей. Они появляются быстрее, чем я успеваю печатать: идеи приходят, пока я раздаю булочки с кардамоном, и мне приходится убегать в подсобку и наспех делать пометки в блокноте. Сердечную боль героини писать куда легче, когда знаешь, как она ощущается. Но я стараюсь не думать о том, как она ощущается.
— Давай-давай, кыш, — Мораг машет полотенцем, шлепая меня по ноге. — Если придется гнать тебя вверх по лестнице к той квартире, я это сделаю.
Именно Мораг помогла мне с квартирой. Кейт сказала, что я могу оставаться у нее сколько захочу, но мне хотелось встать на ноги.
Технически это студия — красивый способ сказать «одна комната с ванной», крошечная кухня и окно с видом на дом напротив и на мусорные баки за деревенским магазином. Окна дребезжат под дождем, жалюзи толком не опускаются, так что в пять утра меня будит солнечный луч прямо в лицо. Душ работает… пока работает. Зато впервые в жизни у меня есть собственные ключи. Не студенческая квартира, не жилье с мужчиной, не Анны — мои.
Над маленьким шатким столом, который я увидела в объявлении на деревенской доске, висит пробковая доска. Я приколола к ней кусочек ленты от катушки — на удачу, в память о дереве желаний и моем желании.
Я снова пишу. Шарлотта не выходила на связь — лето, а значит, издательский мир замирает. Но я пишу не для нее. Я пишу для себя.
Почти полночь, комнату освещает свет экрана ноутбука и мерцание ванильной свечи на подоконнике. По стеклу стучит дождь, но я так погружена в историю, что почти его не замечаю.
Телефон вибрирует. Это Джейни, нехарактерно поздно для нее.
Только что дочитала главы, которые ты прислала. Это так красиво… я не могла перестать плакать. Ты в порядке? ххх
Я смотрю на ее сообщение, потом — на сцену, которую только что написала. Леди Джорджиана смотрит, как ее возлюбленный уезжает, выбирая долг вместо любви, и боль от этого почти невыносима.
Все хорошо!
Я печатаю в ответ то же самое, что говорила всем. Но пальцы замирают над экраном, и потом, почти не осознавая, я добавляю:
На самом деле — не совсем. Но буду.
Я возвращаюсь к рукописи, пальцы летят по клавишам. Если мне не суждено собственное «долго и счастливо», я хотя бы напишу его для своих героев. И, возможно, обретение собственного голоса как писателя — это и есть моя победа.
Я решаю издать книгу самостоятельно. Подруга Кейт, бывший юрист из Глазго, присылает мне длинное сообщение в WhatsApp про обложки, ключевые категории, обмен рассылками и кучу вещей, о которых я даже не задумывалась. Я засыпаю, читая советы по маркетингу для авторов. Это ошеломляет, но в хорошем смысле. И это захватывает.
Есть что-то яростно освобождающее в том, чтобы не ждать, пока тебя выберут. Я не говорю Шарлотте, когда нажимаю кнопку «опубликовать сейчас», потому что это больше не про нее. Это про меня. И когда на панели появляются первые продажи, Джейни приходит ко мне, и мы втроем отмечаем это рыбой с картошкой из маленького фургона, который раз в неделю приезжает в порт.
Появляются два отзыва и ни один не от знакомых. Один на пять звезд, другой на четыре. Я даже не платила этим людям, чтобы им понравилось. Мне хочется распечатать их и вставить в рамку.
А потом, через пять недель после того случая, именно так я его называю про себя, я поднимаю взгляд и вижу в дверях кофейни высокий, широкоплечий силуэт, вырезанный солнечным светом. У меня ухает в животе.
— Женщина, которая держит лавку