Его рот у моей шеи, он подхватывает меня рукой под ногу, меняя угол, так что каждый толчок его члена трется о клитор, лишая меня дыхания. Я не могу держать глаза открытыми, передо мной вспыхивают звезды, пальцы ног сводит, и он снова рычит, и этот звук его удовольствия сталкивает меня за край.
— Черт, Эди, — говорит он, вколачиваясь в меня, удерживая себя глубоко внутри, его член дергается, когда он кончает.
Он смотрит мне в глаза, целуя меня. Это нежно, и эта близость застает меня врасплох.
— Ну что ж, это было безрассудно, — говорит он. — Теперь я испорчен на всю жизнь.
И самое ужасное — на мгновение я ему верю.
4
Эди. Три месяца спустя
— Что ты, черт возьми, теперь делаешь?
Анна заглядывает мне через плечо, как раз когда я захлопываю ноутбук, стараясь выглядеть непринужденно. Элеонора Рузвельт говорила, что никто не может заставить тебя чувствовать себя ничтожеством без твоего согласия.
Элеонора Рузвельт никогда не встречалась с моей арендодательницей и соседкой по квартире — Анной. Мы подружились еще в те времена, когда были стажерами в газете, сблизившись на почве отвратительного кофе и полной незаметности — две выпускницы, набирающие тексты без малейшего шанса увидеть свою фамилию под статьей. Пятнадцать лет спустя она — подающая надежды журналистка-расследователь, а я пишу рекламные тексты про кошачий наполнитель.
— Да так, заканчиваю кое-какую работу, — вру я. Я не собираюсь признаваться, что гуглила «Рори + Нью-Йорк + бармен» в надежде, что всплывет хотя бы его фотография. На этом этапе я почти уверена, что все это мне приснилось. Я проснулась в четыре утра и обнаружила, что в номере отеля одна — что, собственно, и есть суть одноразового секса. Но было бы приятно иметь хоть какое-то доказательство того, что однажды я — Эди Джонс, старая дева этого прихода, неудавшаяся писательница и полный жизненный провал — провела горячую ночь с чертовски красивым мужчиной. Он мог бы проявить вежливость и оставить визитку, как, не знаю, подписанную фотографию; даже тайное селфи в моем телефоне вполне бы сгодилось. Но нет.
Поздний осенний четверг, тепло, окно приоткрыто, и в щель врываются звуки северного Лондона. Воет сирена, где-то вдалеке кто-то включает регги. Лязг металлических бочек с улицы означает, что в паб внизу привезли пиво, а позже там будет живая музыка, пока я буду сидеть здесь, как последняя дура, дописывая свой, вероятно, последний текст для Super Pets.
Анна устраивается на диване с бокалом вина.
— Эди, — говорит она, забирая пульт с подушки рядом со мной. — Не могу поверить, что ты снова смотришь «Гордость и предубеждение».
— Это исследование, — возражаю я, пока она переключает канал и листает Netflix.
Исследование для книги, которая тихо умирает на этапе рассылки издателям. Отсутствие откликов… мягко говоря, не вдохновляет. Так что вот я — все еще пытаюсь свести концы с концами, типичная миллениалка: подработки, сомнения в себе и постоянное давление с требованием «взрослеть», а в истории поиска — «как быть взрослым».
Анна приподнимает брови, глядя на меня поверх очков.
— Что там с книгой?
Я морщусь.
— Шарлотта сказала, что хочет поговорить. Позвонит в пять.
— Отличное время. Может, выбила тебе контракт на шесть нулей. — По ее тону ясно, насколько маловероятным она это считает. Анна уверена, что моя мечта стать писательницей — не больше чем несбыточная фантазия. Она за факты.
Я неопределенно мычу.
— Она сказала, что есть хорошие новости и плохие.
— Ну вот и ответ, — Анна капает жидкость для снятия лака на ватный диск и начинает стирать лак с ногтей на ногах. — Надеюсь, это решит насущную проблему.
Под «насущной проблемой» она имеет в виду объявление от Super Pets о том, что после этой недели моя работа копирайтером, единственный стабильный писательский заработок, становится ненужной.
Пока я пыталась и никак не могла закрепиться как фрилансер, Анна пробивалась наверх благодаря сочетанию почти незыблемой уверенности в себе и убийственного чутья на истории. Так я всегда думала. В последнее время, правда, под поверхностью появилось что-то хрупкое, как у лебедя, который изо всех сил гребет лапами под водой.
Пока она училась бить в самое горло, я постепенно осознавала, что мне не хватает жесткости, чтобы выжить в журналистике. Она зарабатывала репутацию и поднималась по карьерной лестнице с помощью солидного наследства; я штамповала тексты и все еще жила с моим мудаком-бывшим, Дейвом. Анна — это «а вот что вы могли выиграть», а я — «утешительный приз.» И теперь мы здесь: если коротко, как сказала бы Тейлор, в следующем месяце мне нечем платить аренду. А еще я должна Анне триста фунтов.
Никакого наследства мне тоже не светит. Я одна в этом мире. Мама умерла, когда мне было девять, а бабушка Роуз, которая меня вырастила, ушла через год после моего выпуска из университета. Единственное, что она мне оставила, — просроченный счет за электричество. Можно сказать, что финансовая хватка, как и вкус на мужчин, никогда не была сильной стороной женщин семьи Джонс.
— Какие планы на вечер?
Я пожимаю плечами.
— Никаких.
Анна спрашивает, потому что хочет рассказать о своих, и именно это она и делает.
— Я еду в центр, встречаюсь с тем парнем, которого на днях интервьюировала для большого материала про инвестиционный банкинг. Он ведет меня ужинать в Oxo Tower.
Она бросает это как бы между делом, но я знаю Анну. Она всегда просчитывает ходы. Не уверена, для истории это или для выживания.
— Ничего себе.
Она морщит нос.
— Он мне, честно говоря, не очень нравится, но его зарплата — очень даже. Плюс бонусы. С такими деньгами я была бы обеспечена на всю жизнь: уютный таунхаус в Фаррингдоне и муж с соответствующим доходом. Может, у него есть друг. Если все пойдет хорошо, устрою нам двойное свидание.
Я ерзаю на диване и снова открываю ноутбук, теперь, когда она не смотрит мне через плечо, закрывая Google.
— Я не ищу двойных свиданий.
— Если ты в какой-то момент не займешься сексом, Эд, ты станешь одной из этих новообращенных девственниц. Ладно, о работе. Слушай, если с книгой ничего не выйдет, может, стоит подумать о боковом маневре? Я видела на Indeed одну очень интересную вакансию в маркетинге… — Она берет телефон и начинает листать.
Я знаю, она желает мне добра, но у нее есть талант заставлять меня чувствовать себя лет на пять. Не самый приятный знак, когда твоя соседка и арендодательница ищет тебе работу.