— Наконец-то, — заявляет Аннабель, широко раскинув руки, подходя к нам. — Вы двое меня измотали.
Рори смотрит на нее в упор.
— Что за…
Аннабель пролетает мимо, по пути подхватывая под руку Грегора. У него выражение одновременно ужаса и восторга. Она сияет, будто вышла на красную дорожку бала Мет, а не на спонтанную деревенскую ярмарку.
— Я так и знала, — провозглашает она, указывая на нас, и запах сахарной ваты тонет в волнах «Шанель». — Знала, что вы все уладите. Эди, у тебя всегда был талант и ноль веры в себя. А Джейни говорит, книга идет на ура.
— Книга? — Рори переводит растерянный взгляд с нее на меня.
— А ты, дорогой, — Аннабель тыкает его в грудь длинным красным ногтем, — обладал колоссальным чувством долга и полным отсутствием любви к этому месту. Совсем. И кто тебя за это осудит.
Грегор все еще стоит, пригвожденный ее рукой, продетой под локоть, с ошеломленным лицом.
— А теперь посмотри на себя, — сияет она. — Я прямо-таки чертова фея-крестная.
У ее локтя появляется Джейни, брови у нее подняты. Она складывает руки на груди.
— Ты не будешь приписывать это себе, — смеясь, говорит она.
Аннабель тут же берет и ее под руку.
— Разумеется, буду, милая. Я ведь привезла Эди сюда, верно?
Грегор фыркает.
— Совпадение.
Губы Аннабель изгибаются в полуулыбке сфинкса, брови поднимаются на долю сантиметра.
— А может… и нет? — Она смотрит с Грегора на Джейни. — Думаю, вы следующие.
И решительно уходит, утаскивая их за собой. Их протесты эхом доносятся следом.
— Мы не…
— Понятия не имею, о чем ты вообще толкуешь!
— Тише-тише, — говорит Аннабель, направляя их к палатке с напитками.
Джейни закатывает мне глаза через плечо, но смеется, а у Грегора уши определенно розовее обычного.
Рори наклоняется ко мне.
— Ты знала, что она приедет?
— На днях у меня было голосовое сообщение. Она сказала, что едет на север возвращать себе сюжет. Ты же знаешь Аннабель, это могло значить что угодно.
Он улыбается и переплетает пальцы с моими.
— Пойдем со мной?
Я оглядываюсь. Кейт разговаривает с Джейми, у которого в одной руке гелиевый шарик, а в другой хот-дог. Даже Мораг выглядит довольной. Скорее всего потому, что у нее выходной, она сидит и ее кормят. Ну и, разумеется, она в самом центре всех деревенских сплетен.
— Все знали об этом, кроме меня?
Рори ухмыляется.
— Признаюсь, я не думал, что Мораг сумеет держать язык за зубами. Но, похоже, оно того стоило. Теперь у нее будет тема для разговоров на месяцы вперед.
— Ярмарка?
Он смотрит на меня, и на губах играет та самая полуулыбка, которую я так старалась не любить.
— Нет, — говорит он, и его рука запутывается в моих волосах. Большой палец приподнимает мой подбородок, когда он наклоняется ко мне. — Вот это, — произносит он почти у самых моих губ.
Я едва заметно киваю, и он целует меня.
Мы ускользаем между деревьями и поднимаемся по тропе за поместьем. Замок остается позади, музыка и голоса уносит ветер, их поглощает буйство птичьего летнего хора и шум сосен. Рори идет впереди, время от времени оглядываясь, словно наполовину ожидая, что я исчезну.
На вершине подъема нас ждет старая каменная ротонда. Тихая, наполовину разрушенная, бледный камень теплый в полусвете. Он распахивает дверь, и я захожу первой, затаив дыхание при виде фонарей, горящих по углам, будто кто-то заранее подготовил это место.
— Здесь невероятно красиво.
Я оборачиваюсь. Рори стоит, опершись рукой о дверной косяк, и смотрит на меня так, словно хочет запомнить этот миг.
— Сколько этому месту лет? Не могу поверить, что не нашла его, когда бродила здесь.
— Пара сотен лет. Его построили для моего прапрадеда и его жены. Она тоже была писательницей. Поэтессой. Это было ее убежище.
Я удивленно оглядываюсь.
— Я этого не знала.
— Все есть в архивах. Но это, пожалуй, уже другая история. Оказывается, когда слова написаны и книги стоят на полках, они просто становятся частью обстановки.
Он подходит ближе. Свет фонарей оттеняет его лицо.
— В этом месте многое не отражено в официальных записях. То, что стоит сохранить, но не запирать.
— Это не похоже на конец истории, — говорю я, встречая его взгляд.
— И не конец. — Он сокращает расстояние между нами. — Это начало.
Его руки ложатся мне на талию. Ладонями я нахожу линию его челюсти, чувствую напряжение под кожей, затылок, плотное тепло плеч. Его поцелуй в этот раз другой — медленный. Он на мгновение лишь касается моих губ, и я втягиваю воздух. Кажется, у нас впереди целая вечность.
Его губы находят изгиб моего плеча, и я произношу его имя, запуская пальцы в темные волосы. Когда мы отстраняемся, он бережно заправляет прядь мне за ухо и проводит большим пальцем по щеке.
— Дашь мне шанс начать заново?
— Мне казалось, я уже дала, — я прижимаю ладонь к его груди, чувствуя, как бьется сердце.
— Во всем. — Он отступает на шаг, но его рука все еще в моей, большой палец медленно скользит по внутренней стороне запястья. — Я облажался бесчисленное количество раз.
Я смеюсь.
— Можно мне это в письменном виде?
Он ухмыляется и качает головой.
— Дай пару дней и это станет эксклюзивом в Telegraph. На случай, если твоя подруга Анна все еще подумывает о громком материале.
Я поднимаю руку.
— Не называй ее подругой. — Я перевезла свои вещи из квартиры, расплатилась с долгами и оборвала все связи.
Оказалось, она упустила карьеру в журналистике из-за слишком вольного обращения с фактами. Узнав, что в Лох-Морвене что-то происходит, она пришла ко мне с задней мыслью. Теперь она занимается управлением репутацией на высоком уровне, раскручивая ложь для миллиардеров, которых якобы презирала.
— Кем бы она ни была, — его челюсть на миг напрягается, — мы прикрыли эту лавочку.
Он произносит это жестко.
— И ты говорил с прессой не только из-за этого?
Он качает головой.
— Я увидел это место твоими глазами. Я перечитывал твою рукопись снова и снова и понял: даже такой талант, как у тебя, не смог бы сделать его лучше, чем он был.
Я улыбаюсь.
— Думаю, это комплимент.
— Так и есть. Но я понял, что это было его время. Кто читает дневники моих предков? — Он пожимает плечами. — Никто. Они пылятся на полке, забытые. А живет то, что мы делаем сейчас. Вот как можно что-то изменить, а не цепляясь за прошлое.
Он