В данной статье я попытаюсь осуществить аналитический обзор российской рецепции философии и психологии религии Джеймса, поскольку они связаны с понятием религиозного опыта. Следует отметить, что по крайней мере философия религии Джеймса этой проблемой не ограничивается. Однако иные ее аспекты (постановка и решение проблемы «наука и религия», понимание Бога и Его места во вселенной, связь этого понимания с «прагматизмом» Джеймса и проч.) и их восприятие отечественными мыслителями будут затрагиваться лишь постольку, поскольку они связаны с этим центральным понятием.
Рассматриваемая рецепция видимым образом распадается на два равно поучительных эпизода: восприятие идей американского философа в начале XX в. (и его продолжение в русской эмиграции) и в CCCP, связь между которыми очевидно требует понимания и уяснения. Анализ этой связи ставит перед исследователем дополнительную методологическую проблему: вопрос о значении момента прерывности в истории отечественной науки о религии.
Сопоставление указанных эпизодов может представлять интерес не только с точки зрения истории психологии религии в России, но и для рассмотрения основных проблем ее современного развития, анализа истории отечественного религиоведения в целом.
Религиозная мысль первой трети XX в.
Идеи Джеймса оказались чрезвычайно созвучны настроениям русского религиозно-философского ренессанса начала XX в., современником которого он был [163]. Акцентирование проблематики «переживания», «опыта», переосмысление самого понятия «религия» на этой основе – существенный аспект этой культуры, до сих пор сохраняющий свое влияние [164]. Неудивительно, что в 1896–1916 гг. переводы психологических и философских работ Джеймса активно публикуются на русском языке, некоторые работы выходят в двух разных переводах, некоторые переиздаются по многу раз. Перевод «Многообразия религиозного опыта» выходит в 1909 г. [165], незадолго до смерти американского философа и спустя семь лет после первого издания книги в 1902 г., и, как справедливо отмечает В. В. Ванчугов, сразу становится предметом интенсивного обсуждения в крупнейших русских философских и богословских изданиях: «Вопросы философии и психологии», «Логос», «Русская мысль», «Богословский вестник», «Вера и разум». Ниже я попытаюсь представить краткие резюме этих дискуссий, а затем обращу внимание на тех авторов, которые представили свое осмысление идей американского философа вне периодики.
«Вопросы философии и психологии»: религиозный опыт и проблема веротерпимости
В большой обзорной статье-докладе «Настоящее и будущее философии» подробный анализ и чрезвычайно высокую оценку прагматизма, личности Джеймса, его религиозных взглядов и «Многообразия.» представил главный редактор крупнейшего русского философского и психологического журнала «Вопросы философии и психологии», председатель Московского психологического общества, профессор Московского университета Л. М. Лопатин (18551920). Джеймс для Лопатина является «самым тонким и глубоким психологом и одним из наиболее крупных мыслителей в наши дни» [166]. «Многообразие…» – сочинение, «производящее глубокий переворот в психологии религиозного чувства» [167]. Если для современников Лопатина (C. Л. Франк, Андрей Белый) подобные высокие оценки были неожиданны, то современные исследователи устанавливают значительные черты сходства между Лопатиным и Джеймсом в понимании природы душевной жизни, внимании к ее бессознательным элементам, маргинальным религиозным и околорелигиозным феноменам [168]. Неудивительно, что Лопатин предоставил страницы «Вопросов философии и психологии» прежде всего для благожелательных по отношению к американскому мыслителю откликов и анализов. Среди них наиболее значимы работы C. А. Котляревского и Н. А. Бердяева.
C. А. Котляревский (1873–1939), историк-правовед, в начале XX в. руководитель семинара по истории религии в Московском университете, свое понимание идей Джеймса представил в статьях «Прагматизм и проблема терпимости» и «Джемс как религиозный мыслитель». В первой из них автор подчеркивает вклад прагматизма, главным представителем которого он считает Джеймса, в решение проблемы науки и религии и обосновании религиозной терпимости, отыскании золотой середины между равнодушием и фанатизмом. Указывая на связь прагматизма и католического модернизма, Котляревский подчеркивает значение идей «Многообразия.» в трансформации понимания природы религии: «Представление о формально-единой законченной догме уступает место образу преемства духовной работы, в которой никакое звено не может претендовать на абсолютное и исключительное значение, но каждое воплощает абсолютное стремление человеческого духа к его вечным целям» [169], вводя идеи Джеймса одновременно и в религиоведческий и в богословский контекст, соотнося их с происходящей в это время в русской мысли дискуссией о природе догмата.
Вторая статья, изначально представлявшая собой речь памяти Джеймса, в наибольшей степени посвящена именно психологии религии американского мыслителя и рассмотрению истоков его идей. Эти истоки, по мнению Котляревского, лежат в особенностях религиозной истории и культуры Америки с ее изначальным плюрализмом, сравнительным равнодушием к догмату, но глубоким вниманием к конкретному переживанию и его социально-прагматическому выражению [170]. Однако идеи Джеймса вписаны и в контекст современной европейской мысли: Котляревский останавливается на его отношении к Гегелю, Фехнеру и Бергсону в философии, Ричлю, Шлейермахеру и католическому модернизму – в богословии. Богатый психологический материал, метод и оригинальная концепция «Многообразия.» становятся понятными именно на этом фоне. С точки зрения материала книга представляет собой «своеобразную религиозноисторическую хрестоматию». Но эмпирический метод, «путь опыта и наблюдения», сознательно стремящийся избегать «предвзятостей и предрассудков» [171], фундированный многолетним опытом психологических исследований, позволяет Джеймсу подчеркнуть специфику религиозного опыта, выявить его особенности и характерные черты, его отношение к его психофизиологическим основам, его ценность и значение в человеческой жизни. Котляревский кратко, но точно характеризует основные моменты концепции Джеймса: его описание типов религиозной жизни, анализ религиозного обращения, его психологическое понимание феномена «святости» и в связи с этим сопоставление «религиозных и этических переживаний» [172]. Прагматизм, по Котляревскому, оказывается действенным орудием для защиты идеала святости, демонстрации его значения в человеческой жизни. Завершается этот обзор теорией мистического опыта и связанной с нею концепцией религиозной истинности. Мистические состояния, характеризующиеся такими чертами, как «неизреченность, интуитивность, кратковременность и бездеятельность воли», в силу непосредственности переживания «совершенно авторитетны для тех, кто их испытывает» [173], однако «граница этой авторитетности заключается в ее субъективности» [174]. Тем самым исследование Джеймса, с одной стороны, оправдывает расширение опыта реальности за счет включения в него мистических и вообще религиозных переживаний, с другой – ограничивает интеллектуализм в религии. Это в свою очередь позволяет Джеймсу поставить вопрос о практической истинности содержаний религиозных переживаний и перейти от психологии религии к гипотетической религиозной философии,