И, несмотря на то что ряд их утверждений представляются мне и честными, и справедливыми, я все-таки хотел бы провести четкую грань, отделяющую Андрея от тех, кого назвал бы я истинными представителями фейк-романтизма. Ведь он жил, настаиваю я, жил, а не играл в свою жизнь краплеными картами, как, скажем, тот же Костантини или Че Гевара, для которого чужие человеческие жизни были не более чем расходным материалом. И жизнь его никак не была подделкой, а самым что ни на есть рискованным предприятием, что абсолютно естественно, когда речь идет о настоящем художнике.
Возвращаясь, однако, к «сладкой парочке», как порой называют Полозова и Граббе недоброжелатели и завистники, я снова думаю о том, как далеки бывают мысли и воззрения арт-критиков от того, что мы видим на самом деле. И хотя пара эта никак не напоминает мне греческого Прокруста, укладывавшего несчастных путников на ложе с тем, чтобы подвергнуть их ужасным мучениям, их попытка определить и описать место Андрея как художника в системе воззрений, развивающей изобретенную ими концепцию «фейк-романтизма», кажется мне не до конца естественной.
Именно желание рассказать то, что мне достоверно известно, и подтолкнуло меня к этому подробному повествованию. Именно оно заставило меня наконец усесться за стол и заняться выяснением того, что, в сущности, пытался когда-то понять мой дед, работая над переводом сочинения немецкого психоаналитика. Вспомнил же я о своем деде, А. А. Стэне, еще и потому, что иногда раздумываю над тем, на скольких языках писалась история жизни Андрея, ибо судьба выбросила его из младенческой колыбели материнского языка. Волнует меня и вопрос о том, кем в данной ситуации являюсь я сам, пытаясь рассказать о кое-каких деталях жизни Андрея и его близких на родном его языке.
2
После закрытия выставки в Мраморном дворце мы собрались на Большой Конюшенной, чтобы отметить завершение первого этапа нашего проекта. Организацией достойного ситуации, но без форсажной роскоши банкета занялся Лец-Орлецов – у него были знакомые в одной из новых компаний, занимавшихся выездным ресторанным обслуживанием. Я же после завершения хлопот по подготовке к банкету, подбора памятных подарков для его участников и визита в цветочный магазин вспомнил о старинном, питерских времен пристрастии Андрея и купил к столу три бытылки белого кубинского рома «Бакарди Супериор».
Лец-Орлецов и его жена знавали Андрея еще в молодые годы; Полозов и Граббе, а также другие известные арт-критики, журналисты и несколько ведущих сотрудников Русского музея, причастных к организации выставки и изданию книги, либо встречали его в поздние годы, во время недолгих его появлений в Питере, либо были о нем наслышаны. Всего собралось нас шестнадцать человек, что напомнило мне об известной песенной строчке «Пятнадцать человек на сундук мертвеца» из романа Стивенсона, по которому и Андрей, и я начинали когда-то изучать английский язык. Что же до слов «Пей, и дьявол тебя доведет до конца», то в применении к судьбе Андрея слова эти оказались в какой-то мере пророческими. В последний период своей жизни, уже после выхода из заключения, Андрей налегал на джин с тоником – по его словам, напиток этот помогал ему переживать свои мысли и ощущения острей и яснее. Злые же языки утверждают, что напивался он порою до состояния «живого трупа», но, как известно, злые языки на то и существуют, чтобы говорить мерзости.
3
В середине вечера, уже после обязательных тостов, поздравлений и других проявлений общего многословия, промелькнула у меня в голове мысль о том, что главное в моей жизни, наверное, уже свершилось, но в тот момент я, пожалуй, еще не был готов принять эту мысль всерез, до конца.
– Ну что ж, надо выпить еще, – сказал я, обращаясь к присутствующим. – Все собрались, а это ведь нечасто бывает, надо выпить…
Голоса моего в общем шуме никто не услышал, а может быть, я и говорил с собою?
В конце концов я подошел к Асе и спросил:
– Коньяк? Вермут? Или что-нибудь еще? Возможностей масса, – продолжал я по инерции, хотя и знал, что пытаться воздействовать на нее предложениями подобного рода – затея бессмысленная, она всему предпочтет «Курвуазье», и так будет всегда. Ну что ж, пришло мне в голову, надо признать, что в конечном счете все вышло так, как предсказывала Агата, я рад и спокоен. А рад я тому, что встретил когда-то Асю, тому, что мы сумели выстроить свою жизнь, что у нас есть две дочери и сын, и тому, что нам есть о чем говорить.
Итак, я налил в Асин бокал немного коньяка и занялся приготовлением коктейля для себя.
После напряжения последних дней мне хотелось расслабиться. К бесцветному прозрачному рому, налитому в высокий стеклянный стакан с утолщенным дном, я добавил вермут, выдавил в стакан лимон и бросил туда несколько кубиков льда – почти так же, как это делал лет тридцать назад Андрей. Потом я подумал, что, в сущности, все ушли. Ушло предшествовавшее нам поколение, ушли многие из нас, изменилась страна, изменились люди, пришли очередные Старокопытины, и вот оказалось, что мы, оставшиеся, заняты устроением наследия Андрея и отмечаем завершение одного из этапов этого процесса в том самом доме, откуда он когда-то уехал в поисках новой и куда более интересной жизни.
Затем я подумал, что теперь смогу уделять больше времени работе, к которой приступил еще во времена, предшествовавшие открытию выставки. Тогда, в редкие свободные часы, я заполнял карточки, записывал свои соображения и набрасывал примерное содержание будущих фрагментов этого текста. Затем начал я строить планы, которые менялись с течением времени, ибо постоянно происходили какие-то события, связанные с жизнью Андрея и с судьбой его работ.
Так, в полном согласии с намеченными в свое время планами, через некоторое время после окончания выставки в Русском музее, в галерее «Лец-Орлецов Арт» открылась первая выставка-продажа ограниченного количества ранних работ Андрея, что обозначило начало продолжающегося и по сей день процесса продвижения картин Андрея Стэна в России.
И вот теперь, спустя год, когда все более или менее установилось и обрело свой естественный темп и динамику, я наконец завершаю это собрание заметок, над которым работал дома, на Большой Конюшенной, где мы живем и по сей день.
Надеюсь, однако, что со временем, когда всевозможные бури сегодняшнего дня улягутся, квартира на Большой Конюшенной превратится в музей-квартиру Андрея Стэна с написанной им копией «Морского