— А почему нет? — вопросом на вопрос ответил я. — Перевооружение давно назрело и, даже я бы сказал, перезрело.
— У тебя нет иных дел?
— Скажем так, я не доверяю нашим генералам.
— И?
— И хочу немного заработать, — добавил я то, что он хотел услышать.
— Ты неисправим, — даже с каким-то торжеством в голосе хмыкнул брат.
— Один Господь без греха!
На самом деле, возможная прибыль интересовала меня лишь постольку, поскольку, ибо главной задумкой было, ни много ни мало, избежать печально знаменитой «несчастной ружейной драмы», берущей свое начало как раз в 1856 году. Именно тогда в нашей истории была принята на вооружение первая нарезная дульнозарядная винтовка, калибром в 6 линий или 15.2 миллиметра. Которую потом будут упорно переделывать в казнозарядную, по сменяющим друг друга проектам Жилле-Трумера, Тьери-Нормана, Карле, Крнка, пока наконец всем им на смену не пришла знаменитая Берданка.
Нет, сразу делать винтовку под металлический патрон у нас не получится. Но вот перейти на малый калибр в 4,2 линии, полагаю, все-таки возможно. Для начала это будет дуплекс: пехотная дульнозарядная винтовка и кавалерийский казнозарядный карабин под бумажный патрон. Затем и то и другое можно будет переделать под металлический патрон и скользящий затвор, а затем, глядишь, приладим ко всей этой красоте срединный магазин. Попутно сэкономив казне поистине астрономические суммы, поскольку потребуется меньше железа, пороха и свинца. Не говоря уж о том, что все это будет делаться на одном оборудовании.
К сожалению, ни министры, ни генералы, ни даже мой брат меня сейчас не поймут. Но если решат, что дело в деньгах, возражать не посмеют. То, что будут трепать мое имя, намекая на материальную заинтересованность, мне плевать. Переживу как-нибудь. Зато у русского солдата будет новое оружие с прекрасной баллистикой.
— Ну, хорошо, — благодушно кивнул император. — Пусть будет по-твоему. Я мешать не стану. Скажи лучше, когда твоя свадьба?
— Свадьба?
— Хорош жених, нечего сказать. Разве ты не слышал, что семья графини Стенбок-Фермор вернулась в столицу?
— Нет. Как-то в последнее время не до того…
— Слушай, — с видом заговорщика посмотрел на меня брат. — Если ты передумал связывать свою жизнь с девицей низкого рода, я первый тебя поддержу. В конце концов, ты сын и брат императора, а она… дадим ее мамаше отступного, найдем другого жениха и дело в шляпе!
— Нет, Саша, — мягко прервал я его. — Ты меня не так понял. Мои намеренья, равно как и чувства по отношению к Анастасии Александровне нисколько не переменились.
— Ну как знаешь, — помолчал и неожиданно добавил, — Знаешь, Костя, я иногда так завидую твоей свободе и смелости…
[1] Авторство этого рецепта приписывают внуку Александра – Николаю II.
Глава 24
Несмотря на то, что современники называли девятнадцатый век — веком новаций и прогресса, нравы в нем оставались весьма патриархальными. Место женщины оставалось зажатым в треугольнике между посещением церкви, ведением домашнего хозяйства и воспитанием детей. А всякая попытка выйти за отведенные Богом и людьми рамки воспринималась в лучшем случае как блажь избалованной барыньки.
Одним из немногих исключений из этого правила, без сомнений, была графиня Надежда Алексеевна Стенбок-Фермор, возглавившая после смерти отца — известного миллионера и промышленника Алексея Яковлева — семейные предприятия и правившая ими твердой рукой, и так же в строгости воспитывавшая своих же детей.
— Анастасия, подойди ко мне, — необычно низким голосом для дамы такого хрупкого телосложения велела она своей старшей дочери.
— Да, матушка.
— Прошло три дня, как мы вернулись в Петербург…
— Я знаю…
— Не перебивай меня, дерзкая девчонка! Вот уже три дня, как мы в городе. А твой так называемый жених ни разу не удосужился навестить нас.
— Вероятно, у его императорского высочества много дел.
— Настолько занят, что не смог найти минутки для своей невесты?
— Матушка, что вы от меня хотите?
— Настенька, дитя мое, — смягчилась мать. — Все что я хочу, это чтобы ты была счастлива.
— И почему же вы ему противитесь?
— Я⁈ Вот уж ничуть. Поверь, у этой связи есть куда более могущественные противники, чем бедная вдова, одна воспитывающая восьмерых детей. И в первую очередь это никто иной как государь! Ты представляешь, что будет с твоей репутацией, если он прикажет расторгнуть помолвку?
— Константин Николаевич — благородный человек и не откажется от своего слова!
— Боже, дай мне сил! Ты ошибаешься, девочка. Великий князь Константин — это не человек. Это символ. Звезда на небе, которую все видят, но не могут дотянуться. Такие люди, как он, себе не принадлежат. Они вершат судьбы мира и им нет дела до простых смертных! К тому же он относится к тому типу деятелей, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. Ну как, скажи на милость, можно было плыть в Венецию, а оказаться в Неаполе? Да еще и убить там этого разбойника, о котором мне все уши прожужжал твой несносный кузен Саша, как его там…
— Джузеппе Гарибальди. Но матушка, Константин Николаевич не участвовал в боях и никак не может быть причастным к гибели итальянских карбонариев.
— Тебе-то откуда знать?
— А вам?
— Не дерзи матери! Я жизнь прожила и всякого насмотрелась. А князюшка еще в прошлую войну отличился так, что иному на три века хватит! И на абордаж ходил, и в поле дрался, даром что генерал-адмирал. Он, конечно, герой, за то слова не скажу, но….
— Ваше сиятельство! — ворвался в кабинет графини юный казачок Антипка. — Тама его высочество пришедши. Жених, который… желают, значится…
— Ты заставил его высочество ждать? — изумилась Стася, не забыв кинуть победный взгляд на мать. — Вот уж дурак, прости Господи! Пригласи его скорее в…
— В зеленую гостиную, — подсказала Надежда Алексеевна. — А ты, голубушка, не вздумай бежать туда одна. И вообще, неужели ты хочешь предстать перед великим князем в таком виде? Немедля иди и переоденься!
— Но матушка…
— Немедля, я сказала!
Хорошо знавшая, что перечить матери бесполезно, дочь поспешила в свою комнату, пока графиня, вдовий статус которой позволял ей ходить в неизменном черном платье, готовилась встречать высокопоставленного гостя.
— Коли князь пришел подтвердить помолвку, так лучше предстать в лучшем виде, — пробормотала она про себя. — А коли откажется,