— А ведь есть еще побочные роды…
— Погоди-ка, — мелькнула в моей голове смутная догадка. — Ты сейчас случайно не о Герцене? [3]
— Именно-с!
— Что за вздор? Это совсем другие Яковлевы. Графиня Стенбок-Фермор по отцу из рода заслуживших герб промышленников, а лондонский писака, как это ни прискорбно, один из многочисленных потомков Андрея Кобылы, отчего вполне может считаться мне очень дальним родственником.
— К сожалению, в наше время мало кто так хорошо знает свои родословные. Помните, я спрашивал вас об окружении Анастасии Александровны? Так вот, в доме Стенбок-Ферморов принимают некоего Петра Яковлева. Молодого человека из провинции с весьма средним образованием и такими же манерами. Хозяйка дома считает его своим племянником, а ваша будущая невеста кузеном. Нет-нет, не подумайте плохого, ничего порочащего не выявлено! Просто дальний родственник, которого принимают из милости и оказывают кое-какую протекцию.
— Куда ты клонишь?
— Беда в том, что этот юноша вращается не только в аристократических кругах, но и среди разночинной публики. И вот там он выдает себя за… родного сына вышеупомянутого господина Герцена!
— Он что, мошенник?
— Поначалу я так и думал, но недавно узнал, что он, помимо всего прочего, ведет революционную пропаганду и призывает к мести, прошу прощения, «Убийце Гарибальди».
— То есть мне?
— А еще он неоднократно замечен в обществе Петра Долгорукого.
— Тьфу, гадость какая. Не хочу даже знать, чем они там занимались!
— А князь Долгоруков, — ничуть не смутившись, продолжил гнуть свою линию жандарм, — известен не только безнравственным поведением, но и близостью к вашим врагам.
— И где сейчас этот юноша бледный со взором горящим?
— Точно сказать не могу, но полагаю, что у своих родственников.
— Знаешь, что. Давай прокатимся на Английскую набережную. Могу же я навестить свою невесту?
— Взять с собой охрану?
— Ты хочешь, чтобы я заявился к Насте в окружении своих головорезов? — выразительно посмотрел я на жандарма, а когда тот достаточно проникся, добавил. — Прикажи Воробьеву взять с собой пару человек порасторопней и пусть едут в коляске следом. С оружием, но в партикулярном платье!
— Слушаюсь!
Кажется, сегодня в доме Стенбок-Ферморов меня не ждали. Во всяком случае, швейцар очень сильно удивился и порывался бежать докладывать, но я оттер его в сторону и прошел в дом будущей невесты.
Стася нашлась в большой гостиной, за роялем. На расставленных вокруг стульях с комфортом расположились старая графиня, ее дочери, сын Алексей и еще несколько гостей, а также совершенно чужеродно выглядевший на их фоне молодой человек в сюртуке.
— Ваше императорское высочество, — подскочил недавно получивший флигель-адъютантский аксельбант Алексей, вслед за которым поднялись еще несколько лейб-гусар, очевидно, его товарищей по полку.
— Не стоит так тянуться, господа. Вы же не на плацу. Всем добрый вечер, и прошу прощения, что прервал.
— Костя, — расплылась в улыбке Стася. — Никак не ожидала увидеть тебя сегодня. Ты же говорил, что будешь занят.
— Еще раз прости. Очень хотел тебя увидеть…
— Господа, неугодно ли чаю? — воскликнула своим бесподобным басом Надежда Алексеевна, сообразившая, что нас лучше оставить одних. — Я прикажу подать в столовую! Петя, идите с нами, чего вы ждете?
Последняя фраза, по всей видимости, относилась к нескладному молодому человеку, прожигавшему меня яростным взглядом.
— Кто это? — тихонько поинтересовался я у Стаси.
— Кузен, — тихонько шепнула она в ответ. — Если честно, понятия не имею, откуда он взялся. Родом вроде бы из Перми, но сейчас приехал из Бельгии или Голландии, я, право, не запомнила. Кажется, студент тамошнего университета. Страстно желает быть тебе представленным.
— Думаю, очень скоро мы с ним познакомимся, — улыбнулся я, делая незаметный жест изображавшему мебель Беклемишеву.
[1] Несмотря на то, что великий герцог Людвиг Гессенский официально признал будущую императрицу Марию Александровну и ее брата Александра, все знали, что они родились от связи их матери с бароном де Граси.
[2] Ma tante — тетушка (фр.)
[3] Александр Иванович Герцен был побочным сыном богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева.
Эпилог
Это было недавно, в царствование Александра II. В наше время — время цивилизации, прогресса, вопросов, возрождения России и т.д., и т.д.; в то время, когда победоносное русское войско возвращалось из покрытого неувядаемой славой Севастополя. Когда вся Россия славила небывалые успехи нашего флота, а белокаменная разухабистая Москва и гранитный чопорный Петербург встречали и поздравляли с этим счастливым событием своих славных воинов, подносили им добрую русскую чарку водки и, по доброму русскому обычаю, хлеб-соль и кланялись в ноги.
Это было в то время, когда одна часть России трепетно ждала освобождения от уз векового рабства, а другая стенала от невозможности этому противостоять. Когда и в крестьянских избах и в царском дворце поминали павших за отечество героев. В то время, когда со всех сторон, во всех отраслях человеческой деятельности, в России, как грибы, вырастали великие люди — полководцы, администраторы, экономисты, писатели, ораторы и просто великие люди без особого призвания и цели.
Это было время, когда великий князь Константин — истинный герой прошедшей войны — произнес в Государственном совете блистательную речь, обессмертившую его имя более чем все предыдущие победы и изобретения.
«Свобода, — сказал он, — естественное состояние для всякого человека вне зависимости от происхождения, так что всякий, кто смеет выступать против, является изменником не только своей Вере, Государю и Отечеству, но и всему человеческому роду!»
Состояние, два раза повторившееся для России в XIX столетии: в первый раз, когда в двенадцатом году мы вышвырнули из своей страны Наполеона I, и во второй раз, когда в пятьдесят пятом году сделали то же самое с Наполеоном III. Великое, незабвенное время возрождения русского народа! Как тот француз, который говорил, что тот не жил вовсе, кто не жил в Великую французскую революцию, так и я смею сказать, что, кто не жил в пятьдесят шестом году в России, тот не знает, что такое жизнь.
Граф Л. Н. Толстой.
Первое расширенное заседание Государственного совета осенью 1856 года надолго запомнилось его участникам. Съехавшиеся со всей страны представители дворянства, духовенства и купечества обеспечили ему небывалое доселе представительство, позволив впоследствии называть его первым русским парламентом или возрожденным Земским собором.
Правда, мало кто знал, что