— Не знаю. — говорю честно, потому что достаточно было недоговоренностей раньше, теперь такого не будет. — Я поговорю с Власом посмотрим, что можно сделать.
Медовая опускает глаза, кивает пару раз. Скорее самой себе. И я, блять, молюсь чтобы больше вопросов не возникло. Потому что по поводу ее матери только с Богом договариваться придется, а у меня, сука, пока таких связей нет.
Какую можно дать надежду на возвращение человека из могилы? Знаете? Я тоже нихуя.
Сижу как на мине. Тупо жду когда рванет. Бешеная глаза на меня поднимает с застывшим вопросом на губах.
— А мама?
Сука. Пытаюсь проглотить ком из ржавых гвоздей. А он не проваливается, только скребет глотку пока желтые глаза напротив ждут приговора которого не заслуживают.
Сигарету между пальцами расплющило, так что дым не проходит. Фильтр скрипит от трения.
Смотрю на Медовую и прежде чем вырвать кусок из ее груди, хочу сказать что я здесь, рядом. И всегда буду. Дать понять, что она не одна, даже если весь мир прахом пойдет — я останусь с ней. Буду обнимать, прижимать к себе до скрипа костей и целовать как в последний раз.
Это программа минимум. Гарантирую.
Сглатываю прежде чем начать говорить. Вижу как у Медовой пальцы дрожать начинают, обхватывает себя за плечи чтобы скрыть волнение. Явно предчувствует пиздец.
— Твоя мама была вместе с Савиным у Румына.
Хочу как то плавно подвести, начинаю с самого начала, постепенно. Но как сгладить эффект от такой новости? Это, блять, то же самое, что пытаться подстелить соломку под ядерную боеголовку. Обречено на провал.
Бешеная по струнке выпрямляется. На лице появляется волнение, но уже другое. Это волнение приправлено надеждой.
— Так она… — ее голос тихий, переживающий. — она что, все еще там? Осталась у Румына?!
— Не совсем. — смотрю прямо на Медовую, хочу засечь секунду когда она осознает, что бы подстраховать, перехватить, как получится. — То есть в каком то смысле, да.
Девчонка брови хмурит. У нее в голове ничего не складывается. Блять.
— Румыну нужен был рычаг воздействия на Савина. — начинаю говорить понизив голос на тон. — Он всегда так работал. Подавлял человека, ломал физически и психологически. А семья — самый верный рычаг. И он начал с того кто был в доступе.
Глаза Медовой гаснут, буквально. Все эмоции и чувства словно испаряются с лица.
Я, сука, до боли знаю стадию, которая сейчас будет — отрицание. Она не поверит. Я это вижу, но приводить факты и рассказывать подробности, чтобы убедить ее у меня не хватит, блять, сил.
Бешеная морщится, открывает рот, глубоко вдыхает словно собирается вылить на меня поток всего что в голове крутится. Я терпеливо жду. Я это все переживал. Я это знаю. Поэтому, сука, просто молчу.
И тут Медовая удивляет. Вижу как у нее щелкает в голове осознание. Она закрывает распахнутые губы, с силой сжимает веки будто пытается удержать слезы.
Мое сердце херачит с удвоенной болью. За Медовую и за свои воспоминания. За то что я пережил, а ей теперь только предстоит. Надо будет я ей консилиум из мозгоправов организую. Лишь бы она не увязла в этих ощущениях.
Девчонка встает все так же с зажмуренными глазами, за край стола цепляется как за что то спасительное, до белых костяшек. Рвано выдыхает с еле сдерживаемым всхлипом. Сука. Я готов за ее боль глотку разорвать кому угодно. Но соображаю, что это только мой порыв от которого Медовой не будет толку.
Отталкивается от стола, мимо меня проходит. Как зомби, без жизни. Оборачиваюсь к ней, почти успеваю подорваться ей вслед, когда она меня к полу пригвозждает.
— Нет. — ее голос совсем глухой, душераздирающий, настолько, что буквально чувствую раны. — Я хочу побыть одна.
Даже не обернулась, просто ушла. У меня все в едином спазме сжимается от желания разьебать кого нибудь или что нибудь. Выпустить пар, выдохнуть, разрядиться. Сука, будто мне сейчас тяжелее чем ей. А это ахуеть как не так.
Вскакиваю с места как ужаленный.
Блять, блять, блять!!
Волна ярости окутывает, накрывает как волна. Эта злость на себя, на Савина, на саму, суку, судьбу. Будто все можно было исправить, но правда в том, что если бы я тогда не положил глаз на Медовую как на очередную девку для траха, не залип бы на ней как последний мальчишка она бы все равно в это вляпалась. Потому что ей с отцом не повезло. Савин, сука.
А я, блять, вынужден ее херачить приздецовыми новостями словно маленьким колышком в самое сердце. Провожу ладонями по голове, будто сам себя встряхиваю. Нужно мыслить трезво. Слепая злость не мой конек. Хочет побыть одна. Она хочет побыть одна. Кручу ее слова в голове.
И понимаю — не хочет. Быть одному это последнее, что нужно в такой ситуации, даже если ей самой так не кажется. Опять же из личного опыта знаю. Все что угодно, только не в одиночку.
Я, блять, просто не могу стоять смиренно под дверью, когда она там умирает от бури выжигающих эмоций.
Глава 43
Глаза щиплет словно в них спирта плеснули. Поднимаюсь по лестнице будто в бреду. На ощупь. Слезы размывают все вокруг. Сердце как будто отсутствует в теле. Не чувствую ни единого удара, холодная кровь застыла в венах.
Мама мертва. От этого осознания голова наполняется жаром, как при температуре.
Руки дрожат, когда толкаю дверь в комнату, ноги двигаются словно на пружинах. Бросаюсь на кровать и вместе с тем происходит химическая реакция. Эмоции бурлят как шипучая таблетка в воде. Утыкаюсь лицом в постель, в попытке заглушить собственный крик.
Да, моя семья не идеальна. Но она у меня была, полноценная. И мама и папа. А теперь что? Я одна. Совсем.
Не к кому прийти в сложной ситуации, не на кого рассчитывать, не на кого опереться. Да, я умею справляться сама. Научилась. Пришлось. Но в душе я всегда знала, что у меня есть тыл. Моя семья. Те что переживаю, волнуются и ждут. Как же я это ненавидела, а теперь буду вспоминать безнадежно мечтая чтобы это повторилось.
Подминаю под себя подушку, когда диафрагму буквально сводит от очередного всхлипа и я не могу сделать ни единого вдоха.
Отца тоже