Царь, недолго думая, согласился. Взял двух богатырей, что под лавкой от страха дрожали, да с Соловьем и двинул.
Кончаю писание. Пойду нервы свои успокаивать. Вылизываться. Авось к утру само рассосется. Или нет».
Лист, вложенный в летопись: «Командировка царской делегации. Состав: царь (1 шт.), богатыри (2 шт.), разбойник (1 шт.). Цель: найти Царевну. Шансы на успех: ниже среднего. Посмотрим».
Глава 14
– Петя? – обрадовалась мама. – Наконец-то!
За маминой спиной виднелся отец в заляпанной красками футболке, дедушка с вязальными спицами в руках и тетушка. В общем, усталого путешественника и его друзей почему-то вышла встречать вся семья.
И только тетушка излучала радостное нетерпение. Мама выглядела так, будто это она провела несколько дней в заточении. Папа отрешенно поблескивал очками. Дедушка считал петли и вязал что-то яркое и пушистое.
Слегка смущенный торжественным приемом, Петя решил для начала вежливо поздороваться, а потом разбираться, что происходит.
– Всем привет! – бодро сказал он, протискиваясь в прихожую вместе с Волком и Царевной. – Мам, пап, познакомьтесь, это… – Мальчик понятия не имел, как зовут Царевну, и замялся.
– Варвара, – выручила его девочка. – Ой, какой у вас шарфик хорошенький!
Польщенный дедушка зарделся. А тетя Капа немедленно перехватила инициативу:
– Какое чудесное имя, Варечка, милая! Меня зовут тетя Капа, очень приятно! Ах, как чудесно, что Петенька решился познакомить нас со своей подругой! Деточка, да ты вылитая Анна Павлова в «Умирающем лебеде»! Только… живее! И в кроссовках! Ах, этот взгляд! Эта легкая отстраненность! Прямо как у Саломеи Андрониковой, когда та узнала, что ее портрет писал не только Сомов, но и весь «Мир искусства»! Иосиф Бродский, конечно, тут же сочинил бы сонет про ваши джинсы! Он обожал деним. Бедняжка говорил, что он напоминает ему цвет неба над Невой в час сумерек…
На этом акустическом фоне мама наклонилась вперед, с трудом дотягиваясь до Петиного уха, и прокричала:
– Обедать будете?
Петя всем видом продемонстрировал неподдельный энтузиазм – открывать рот при этом извергающемся вулкане восторга, сиречь тете Капе, ему показалось небезопасным. Еще на него переключится.
А та продолжала извергаться… тьфу, источать восторг. Она потащила слегка упирающуюся Царевну в комнату, по пути продолжая тараторить:
– Смотри, деточка! Это же «Композиция в зеленых тонах, навеянная шелестом листьев в Летнем саду»! Чувствуешь? Здесь и намек на Кузьму Петрова-Водкина с его сферической перспективой, и отсылка к раннему Малевичу, пока тот еще пытался что-то понять! А этот мазок! Этот нерв! Прямо как у Павла Филонова, когда он писал «Формулу весны» и одновременно спорил с Маяковским о роли метафоры в космизме!
Папа Витя покраснел и попытался пролепетать, что он просто пробовал новую краску, но тетушка его не слушала.
– А вот это! Это шедевр! «Без названия». Гениально! Как у Кандинского! Глубочайший символизм! Эти вихри! Эта буря страстей! Виктор написал это под впечатлением от скандала между Ахматовой и Гумилевым из-за разбитой вазы! Хотя, – она понизила голос до таинственного шепота, – я лично считаю, что вазу разбил Мандельштам, когда прятался в буфете от кредиторов… Искусство, деточка, оно всегда рождается в муках! В муках и в беспорядке!
– Благодарю вас за радушный прием в ваших чертогах! – не осталась в долгу Царевна. – Как все красиво! А сколько светильников без огня! И этот волшебный ящик! Там внутри люди!
– Ах, Николай Семенович! Этот авангардный выбор цвета! Этот вызов мещанскому вкусу! Лиловый! Цвет траура по утраченной империи! Или, быть может, ирония над манифестами футуристов? «Дыр бул щыл» в чистом виде, но воплощенный не в звуке, а в шерсти! Гениально!
– Самоедная печь! Она поглощает яства и, должно быть, обрабатывает их для вашего удобства? Или это алхимический аппарат?
– Во дают! – восхитился Петя. Царевна и Каллиопа Львовна болтали в два голоса, не слушая друг друга. Мама только махнула рукой и удалилась на кухню. Петя пошел за ней.
– Она всегда такая? А что с папой? И с дедушкой?
– Они сошли с ума, прими мои соболезнования. – Петя собрался было улыбнуться маминой шутке, но вдруг понял, что она совсем не шутит. – Петя, я больше не могу. – Мама опустилась на кухонный стул с таким видом, будто только что вернулась с поля битвы, а не из комнаты. – С тех пор как появилась эта… эта Каллиопа Львовна, в доме творится что-то невообразимое.
Она беспомощно махнула рукой в сторону гостиной, откуда доносился восторженный голос тетушки:
– Виктор, этот мазок! Он просто кричит о протесте против обыденности! Так и вижу в нем дух Модильяни!
– Папа твой, – мама понизила голос до шепота, – он у нас теперь этот, как его, «подающий надежды гений постимпрессионизма». Весь балкон заставлен мольбертами. Вчера наш единственный противень приспособил под палитру. Говорит, «форма вдохновляет».
– Николай Семенович! Эта петля! Она гениальна в своей асимметрии! Прямо как у Пикассо в голубой период, только в оранжевом!
В кухню тихонько просочился Волк. Он был в глубокой задумчивости.
– А дедушка, – продолжила мама, с тоской глядя на потолок, – совсем с ума сошел. Сидит, клубки путает. Уже все мои спицы прибрал. Говорит, «ищет вдохновение в структуре пряжи». Комод завален… носками. Оранжевыми. Ярко-розовыми. Полосатыми. Говорит, это «эксперименты с цветом». Над нами же соседи живут! Они думают, у нас тут секта какая-то!
Мама вздрогнула и закрыла лицо руками.
– Она меня… учит картошку чистить, Петя. Говорит, у меня «недостаточно драматизма в технике». Весь пол в кожуре. А вчера рвалась показывать мне, как выбивать ковры «с надрывом, как читала Цветаева». Пыли было… Петя, пыли было! До сих пор из дивана идет. А она говорит: «Пыль – это поэзия быта, Варвара Николаевна! Вы ее вдыхаете и становитесь частью вечности!»
Мама обреченно вздохнула.
Петя поежился.
Волк принюхался.
– Она не замолкает ни на секунду. Про Серебряный век, про богему, про то, как Блок однажды ел ее вишневый пирог и хвалил… Папа твой только стеклянно улыбается и кивает. Дедуля считает петли и бормочет что-то о «ритме вселенной». Только я тут осталась нормальная, кажется. Но не уверена, что это надолго. Скоро я или сбегу из дома, или… Я не знаю, что сделаю!
– Так, надо что-то придумать, – решил Петя. – Волк… Волк?
Волк тоже вел себя странно. Он принюхивался – старательно и даже ожесточенно.
– Мне кажется… я ее где-то видел.
– Кого? – в