Он говорил без эмоций, как бухгалтер на сверке баланса. Но в этой сухой деловитости сквозила глубокая, мужественная забота. Он не обнимал меня и не говорил пафосных слов о сыновней любви. Вместо этого он выстраивал юридическую крепость, которая должна была защитить и дело, и память обо мне, и тех, кто отправится со мной.
— Всё логично, — заключил я. — Где подписать?
Отец молча протянул перо. Я быстро пробежал глазами по текстам — формулировки были точными, без двусмысленностей. Поставил подписи на всех трёх экземплярах каждого документа. Он сделал то же самое, затем аккуратно присыпал подписи песком, сложил бумаги, запечатал их сургучом с нашим фамильным знаком — стилизованной рыбой — и убрал в железный ларец, стоявший в углу под резным образом Николая Чудотворца.
Дело было сделано. В комнате повисло молчание, не неловкое, а тяжёлое, насыщенное невысказанным.
— Я не хочу, чтобы ты думал, будто я не верю в успех, — наконец произнёс отец, не глядя на ларец. — Ты сделал за полгода больше, чем иные за жизнь. У тебя в голове… склад ума особенный. Видит возможности там, где другие видят грязь. Но океан и чужие берега — не Невский проспект. Удача может отвернуться. И к этому надо быть готовым. Не как к неизбежности, а как к одному из вариантов. Иметь план на худший случай — не малодушие. Это благоразумие.
— Понимаю, — сказал я. — Спасибо, отец. Не только за деньги. За… расчёт.
Он хмыкнул, и в уголке его глаза дрогнула знакомая скептическая морщинка.
— Расчёт — это всё, что у нас есть, кроме удачи. А удача — дама капризная. Теперь иди, делай своё дело. И постарайся, чтобы эти бумаги так и остались пылиться в ларце. Мне будет куда приятнее получать твои письма с подробностями, чем исполнять пункты этого договора.
Я встал, кивнул и вышел из кабинета, оставив его сидеть в кресле, смотрящим в заледеневшее окно. Встреча заняла не более получаса, но она ощутимо перестроила внутренние опоры. Я был больше не просто авантюристом, ставящим на кон всё. Я стал стороной в договоре, звеном в цепи обязательств. Это придавало не столько груз, сколько дополнительную твёрдость. Теперь нельзя было просто исчезнуть или погибнуть — нужно было либо победить, либо обеспечить механизм действий на случай поражения. Это был взрослый, ответственный подход, и я был благодарен отцу за него.
Покинув дом, я направился не на верфь, а в свой временный штаб в доходном доме. Мне нужно было свериться с Луковым по поводу последних сводок безопасности. Его доклад, как обычно, был краток и конкретен.
— Слежка прекратилась, — сообщил он, стоя по стойке смирно, хотя я не требовал этого. — Двое тех, что крутились возле складов и бараков последние две недели, исчезли три дня назад. Больше новых лиц не появлялось. По моим каналам — тишина. Пестель, видимо, получил сообщение и свернул активность в нашем направлении.
— Это хорошо, — отметил я, разбирая кипу новых накладных на провиант. — Но расслабляться нельзя. Усиль патрули вокруг складов с оружием. До отплытия остаётся всё меньше времени — самый соблазн для саботажа.
— Уже сделано, — кивнул Луков. — Поставил дополнительный пост на крыше амбара с порохом. Только вот есть другая информация, не по нашей части, но важная.
Он сделал паузу, выбирая слова, — В городе говорят, что в гвардейских полках идут обыски. Тихо, без шума, но несколько молодых офицеров из инженеров и кавалеристов взяли под арест. Формально — за долги или нарушение устава. Но по словам одного моего знакомого из канцелярии военного губернатора, это только прикрытие. Ищут связи с тайными обществами. Следят за кружками. Час от часу не легче.
Ледяная игла прошла по спине. Историческая память подсказывала: восемнадцатый год. До восстания декабристов ещё семь лет, но семена уже посеяны, и власть потихоньку начинает шевелиться. Аракчеевская система не дремлет. Волнения в Семёновском полку были не так давно. Если начались аресты, значит, Третье отделение, пусть и в зачаточном состоянии, уже работает. Политическая буря назревает медленно, но верно.
— Это меняет график, — тихо произнёс я, откладывая бумаги. — Если начнутся массовые аресты, могут закрыть порты. Усилить пограничный контроль. Задержать суда под любым предлогом. Нам нельзя попасть под этот каток.
Луков молча ждал приказаний, его лицо было каменным, но в глазах читалось понимание всей серьёзности момента.
— Ускоряем всё на две недели, — решительно заявил я. — Цель — быть готовыми к выходу в море не к середине марта, а к концу февраля. Как только Финский залив начнёт очищаться ото льда, мы должны быть первыми, кто выйдет. Передай капитану Крутову: все работы по ремонту и оснастке — в авральном режиме. Деньги не экономим, платим двойные ставки за работу ночью. Маркову — завершить медосмотр всех переселенцев и упаковку медицинского груза в течение десяти дней. Филиппу Кузьмичу — я зайду к нему сам, нужно срочно пересчитать все финансовые потоки.
— Понял, — коротко бросил Луков. — Будут сложности с матросами. Многие рассчитывали на побольше времени, чтобы уладить дела в городе.
— Предложи тем, кто готов выйти раньше, полуторную премию сразу, при погрузке, — парировал я. — И найди замену тем, кто откажется. Через твои старые связи, через отставных. Нужны люди, готовые к трудностям, а не к долгим прощаниям.
Луков кивнул и, не теряя ни секунды, развернулся и вышел, его шаги отстучали чётко и быстро по деревянному полу коридора.
Я остался один, и в тишине кабинета реальность сжала виски холодными тисками. Две недели. Четырнадцать дней, чтобы завершить то, на что отводилось тридцать. Это означало не просто работу в авральном режиме — это означало неизбежные ошибки, накладки, возросшее напряжение среди людей, риск срыва поставок. Но альтернатива была хуже. Попасть в жернова начинающихся политических репрессий — верная смерть для всего предприятия. Меня могли задержать по подозрению в связях с тайными обществами — ведь Пестель уже проявлял ко мне интерес. Или просто заморозить активы «для проверки». Или арестовать корабли под предлогом «необходимости для нужд