Финансы, несмотря на все непредвиденные расходы, держались. Филипп Кузьмич, скрипя пером, находил резервы, перераспределяя прибыль от мыловарни и спичечного производства. Я продал отцу свою долю в консервном деле, выручив значительную сумму, которую тут же вложил в закупку провианта: бочек с солониной, мешков с сухарями, крупы, а главное — цитрусового сока и квашеной капусты для борьбы с цингой. Зафрахтовал два речных баржа для будущей переправки людей и груза из Петербурга в Кронштадт.
К последней субботе января система, скрипя и постукивая, начала работать в едином ритме. Сводки стали короче и конкретнее. Луков докладывал об отсутствии инцидентов и полной укомплектованности охраны. Марков отчитался о полной ликвидации очага чесотки и улучшении общего санитарного состояния. Крутов представил график, согласно которому все три судна будут полностью готовы к приёму груза через две недели. Филипп Кузьмич, хмурясь, положил на стол сводный баланс, который, несмотря на чудовищные траты, ещё не ушёл в минус.
Когда они разошлись, я остался один в кабинете. На доске цветные мелки отмечали зелёными галочками выполнение ключевых задач недели. Было тихо. Я чувствовал не облегчение, а предельную концентрацию, как стрелок, затаивший дыхание перед выстрелом. Самый ненадёжный элемент — человеческая природа — был временно обуздан не высокими идеями, а понятными пряниками и неотвратимостью кнута. Машина была собрана, её шестерёнки, наконец, начали сцепляться. Но до старта, до того момента, когда этот хрупкий механизм бросят в шторм океана и неизвестности, оставались считанные недели. И я знал, что следующие сбои будут неизбежны. Моей задачей было сделать так, чтобы система научилась справляться с ними сама, без моего постоянного, изматывающего вмешательства на каждом шагу. Январь заканчивался. Время разговоров истекло. Впереди был февраль — месяц последних, самых интенсивных приготовлений и проверки всей системы на прочность под реальной нагрузкой.
Глава 21
Вызов отца прозвучал не как просьба, а как официальное приглашение — короткая записка, переданная через Степана, с указанием времени и места: его кабинет, девять утра следующего дня. Причина не называлась, но её можно было угадать. Последние недели мы общались в основном через деловые записки и редкие совместные ужины, где разговор вертелся вокруг текущих поставок и гильдейских дел. Более личные темы оставались за скобками, отложенные на потом, которого у нас почти не оставалось.
Я прибыл ровно в назначенный час. Отец сидел за своим массивным письменным столом из тёмного дуба, но не работал с бумагами. Перед ним лежала стопка чистых листов, чернильный прибор и уже знакомый мне холщовый мешок, сейчас пустой. Воздух в комнате был пропитан запахом старой кожи переплётов, воска и сухой полыни, разложенной против моли. Он указал мне на стул напротив, не улыбаясь, его лицо было сосредоточенным и усталым.
— Садись, Павел. Поговорить нужно.
Я сел, отложив в сторону шинель. Ждал, сохраняя спокойствие, хотя внутри всё сжалось в предчувствии сложного разговора.
— Твоя экспедиция, — начал он, не глядя на меня, а разглаживая ладонью край столешницы, — дело серьёзное. Рискованное. Я вложил в него средства и… доверие. Но я не романтик и не юноша. Я купец. И как купец я должен думать не только о прибыли, но и об убытках. О страховке.
Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было осуждения или страха — лишь холодная, выверенная расчётливость.
— Если всё пойдёт не так, — продолжил он чётко, отчеканивая каждое слово, — если корабли не дойдут, если колония падёт, если ты… не вернёшься, — он сделал едва заметную паузу, — что останется дому Рыбиных? Сумасбродные траты, оставшиеся без результата? Долги? Осмеяние гильдии? Я этого допустить не могу. Не для себя — для дела. Дело должно жить. Даже если его основатель исчезнет.
Я кивнул, не возражая. Его логика была безупречной и полностью соответствовала духу времени и его собственным принципам.
— Какие гарантии ты предлагаешь? — спросил я прямо.
— Два документа, — так же прямо ответил отец. — Завещание и партнёрский договор. Всё оформлено через московскую контору нотариуса Фёдорова, его бумаги безупречны даже для Сената. Суть вот в чём.
Он взял верхний лист и начал зачитывать, изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что я слежу.
— Первое. В случае твоей смерти или безвестного отсутствия сроком более трёх лет с момента отплытия из Кронштадта или же отсутствия письма с твоей личной печатью, всё твоё движимое и недвижимое имущество, включая доли в предприятиях по производству спичек, мыла и консервов, а также все права на снаряжение, уже закупленное для экспедиции, переходят в мою полную собственность. Это позволит мне сохранить бизнес, выплатить возможные долги и избежать дробления капитала.
Я снова кивнул. Это было разумно.
— Второе, — продолжил он, переложив первый лист и взяв второй, — нотариально заверенный договор между мной, Олегом Рыбиным, и тобой, Павлом Рыбиным. По нему, в случае чрезвычайного происшествия с экспедицией, я обязуюсь в течение двух лет с момента получения первых тревожных вестей организовать и профинансировать спасательную миссию. Не военную — частную, наёмную. Либо, если спасать будет некого или невозможно, — выкуп оставшихся в живых членов колонии из плена у испанцев, индейцев или иных лиц за сумму, не превышающую двадцати тысяч рублей. Всё это — за счёт доходов от общих предприятий. Твоя часть, по завещанию, перейдёт ко мне, и я буду вправе ею распоряжаться. Но этот договор обязывает меня вложить часть этих средств в попытку спасти людей. Не по милости — по обязательству.
Он положил бумагу и наконец посмотрел на меня в полной мере, ожидая реакции.
Я молча обдумывал условия. Они были жёсткими, прагматичными, но справедливыми. Отец не пытался нажиться на моей возможной гибели — он пытался сохранить дело и дать хоть какой-то шанс тем, кого я увлёк за собой. В этом была своеобразная, суровая честность.
— Условия принимаю, — сказал я ровно. — Есть ли пункт о том, что если колония выживет, но я погибну, права на неё и её доходы?
— Есть, — он достал третий лист. — Колония будет считаться совместным предприятием. В случае твоей гибели управление и