— Отец Пётр, путь предстоит тяжкий и небезопасный, — предупредил я. — Никаких особых условий, только общий паёк и место на корабле. Работа — со всеми. Вы готовы к этому?
— Готов, — просто ответил он. — Нести крест — значит делиться тяготами с паствой. А не в покое пребывать.
— Тогда и вам найдётся место, — заключил я. — Обратитесь к старостам в бараках. Познакомьтесь с людьми, послушайте их. Ваша помощь в поддержании духа будет очень нужна в пути.
Отец Пётр благословил меня широким, неспешным крестом и так же спокойно удалился в сторону городка бараков. Его появление казалось странно своевременным, почти ответом на невысказанную потребность. Теперь в коллективе экспедиции, пусть и стихийно, складывалась полноценная структура: управление и безопасность — за что отвечали я и Луков, медицина — за Марковым, инженерия и строительство — за Обручевым, духовная и моральная опора в лице отца Петра. Осталось добавить опытных охотников и следопытов, но их я планировал искать уже по прибытии, через контакты Русско-Американской компании в Ново-Архангельске.
Погрузка тем временем набирала темп, превратившись в отлаженный, хоть и напряжённый конвейер. Обручев, к моему удовлетворению, справлялся блестяще. Он не просто отдавал приказы, а сам лез в трюм, проверяя прочность найтовов, чертил мелком на дощечке схемы, объясняя матросам, как лучше распределить вес. Его инженерный ум был очевиден, а энергия — заразительна. Луков, наблюдавший за ним с профессиональной скукой, однажды кивнул мне почти одобрительно: «С работой справляется. Голову включает».
К девятому февраля основные, самые громоздкие грузы были размещены. Началась филигранная работа по догрузке и балансировке. Тут же возникли неизбежные проблемы: выяснилось, что часть закупленной муки хранилась в сыром складе и начала отсыревать. Пришлось срочно организовывать её просушку на ветру, растянув брезенты прямо на причале. На «Надежде» обнаружили течь в свежезаконопаченном шве — работу пришлось переделывать в авральном порядке, задерживая погрузку оружия. Капитан Крутов метался между судами, его хриплый голос редел от напряжения.
Я перемещался между точками сбоя, принимая решения на ходу. Отсыревшую муку, которую не удалось спасти, продали с огромным дисконтом тому же верфи Коржинскому на корм рабочим. Течь на шхуне устранили, поставив на эту работу лучших конопатчиков с двойной оплатой. Каждый такой инцидент выгрызал кусок из нашего временного и финансового резерва, но не останавливал общее движение.
Вечера теперь заканчивались не в штабе, а в каюте капитана Крутова на «Святом Петре», ставшей местом ежедневных летучек. Сюда приходили Луков с отчётом о безопасности, Марков — с данными о здоровье уже погруженных переселенцев, Обручев — со схемами загрузки и списком необходимого крепежа, который ещё предстояло докупить. Филипп Кузьмич присылал сводки расходов, цифры в которых становились всё более пугающими. Но остановки не было.
Отец Пётр тихо встроился в жизнь уже находящихся на борту переселенцев. Его можно было видеть в углу палубы, где он беседовал с женщинами, успокаивал плачущих детей, а по вечерам собирал желающих на краткую молитву. Его присутствие действовало умиротворяюще, и я отметил про себя, что интуиция с его принятием не подвела.
К двенадцатому февраля суда приняли основной груз. На причалах остались лишь последние запасы свежего провианта, который планировалось погрузить за сутки-двое до отплытия. Корпуса «Святого Петра» и шхун осели глубже в воду, приняв свой смертный груз — надежды, страхи, инструменты и железо будущей жизни.
Выйдя как-то вечером на верхнюю палубу «Святого Петра», я обвёл взглядом охваченную сумерками акваторию. Верфь затихала, лишь редкие огоньки отмечали посты охраны Лукова. Три судна, тёмные громады с убранными мачтами, стояли, готовые к последнему рывку. Воздух пах смолой, сырой древесиной и ледяной свежестью Финского залива. Где-то там, под палубой, в тесноте трюмов и кубриков, уже жили своей, пока робкой и запуганной жизнью шестьдесят три души, с учётом новых членов команды. Ещё около сорока матросов и специалистов составляли экипажи.
Мы сделали невозможное — сжали месяцы в недели. Система, хоть и со скрипом, выдержала чудовищную нагрузку. Оставалось меньше двух недель до плавания. Последние дни нужно было посвятить тонкой настройке: завершить расчёты центровки, провести последние учения команд по тревогам, погрузить скоропортящиеся продукты и пресную воду. А затем — только ветер, вода и воля случая. Я откинул голову, глядя на первые, редкие звёзды, проступающие в разрывах облаков. Страх и сомнения никуда не делись, они залегли на дне сознания, холодным и тяжёлым грузом. Но поверх них уже нарастало иное чувство — азартная, хваткая готовность. Игра была начата, ставки сделаны. Оставалось сделать последний, решающий ход — отдать швартовы.
Глава 23
Глава 23
В очередной вечер, когда наконец основные приготовления на верфях и складах замерли в ожидании финального рывка, я отпустил всех ключевых людей по их делам. Последние дни перед отплытием требовали не только физической, но и моральной готовности. Каждому нужно было завершить свои счёты с прошлым.
Андрей Андреевич Луков исчез сразу после доклада, не сказав ни слова. Я знал, куда он отправился, и не стал его удерживать. Он взял лошадь из конюшни и уехал в сторону Смоленского кладбища. Его шинель скрыла в темноте строгую, подтянутую фигуру, но в спине читалась непривычная тяжесть, не физическая, а иного свойства. Он провёл ту ночь у могил своих боевых товарищей — тех, с кем прошёл через огонь и медные трубы наполеоновских кампаний. Человек, привыкший к дисциплине и сдержанности, он не плакал и не произносил вслух прощальных речей. Он просто сидел на холодном, заснеженном камне, время от времени поправляя на могильных холмиках обледеневшие ветки ели. В его памяти оживали лица, голоса, эпизоды, давно похороненные под слоем повседневных забот. Он прощался не с мёртвыми — он прощался с частью себя, с тем молодым штабс-капитаном, который остался там, на полях сражений. Отныне его война будет иной — за выживание на чужом берегу. Перед рассветом он встал, отряхнул снег с пол шинели, и отдал честь молча, по-уставному чётко. Затем развернулся и пошёл прочь, его шаги в промёрзшей тишине кладбища звучали твёрдо и одиноко. Возвращался он уже другим — без груза, но и без иллюзий. Его долг теперь лежал впереди.
Марков отпросился