В доме отца тем временем готовились к ужину. Старший Рыбин отдал распоряжения тихо, без обычной деловой суеты. Стол накрыли в малой столовой, куда редко заходили посторонние. Пригласили лишь самых близких: моего младшего брата Мишу, маленького, с ещё не оформившимися, но уже серьёзными чертами лица, сестру Анну, семнадцати лет, с тихим, внимательным взглядом и руками, привыкшими больше к вышиванию, чем к мирским тревогам. Из деловых партнёров был только Василий Подгорный, с которым нас связывали не просто контракты на мыло, а взаимное уважение, выросшее из честного партнёрства. Капитанов — Крутова и братьев Трофимовых — также попросили прийти, но без парадных мундиров.
Я прибыл одним из последних, скинув на руки слуги промороженную дорожную шинель. В доме пахло воском, жареной дичью и тёплым хлебом — запахами детства, которые сейчас казались одновременно близкими и чужими. Отец встретил меня у порога, молча положил тяжёлую руку на плечо, слегка сжал и отпустил. В его взгляде не было ни восторга, ни печали — лишь глубокая, сосредоточенная оценка, будто он в последний раз сверял образ сына с неким внутренним эталоном.
Ужин прошёл без излишней церемониальности. Говорили мало, в основном о практических вещах: о погоде, о состоянии льда в заливе, о последних новостях из порта. Но под этой поверхностной беседой текла иная, незримая река. Когда подали десерт — простые печёные яблоки с мёдом, — отец негромко позвонил в серебряный колокольчик.
— Ну что ж, — произнёс он, обводя взглядом стол. — Завтра хлопот будет выше головы. Сегодня же давайте скажем то, что должно быть сказано. Без пафоса. По порядку.
Первым поднял свой бокал с тёмным, густым вином Василий Подгорный. Его круглое, обычно оживлённое лицо было непривычно серьёзным.
— Павел Олегович, — начал он, глядя прямо на меня. — Мы с тобой начинали с поставок мыла. Ты тогда казался мне просто сыном удачливого партнёра, ещё одним купчиком с амбициями. Но ты оказался стратегом. Ты не просто продавал товар — ты создавал потребность. И сейчас ты делаешь то же самое, только масштаб иной. Я провожал в дальний путь многих — товар, корабли, людей. Но впервые провожаю целую идею. За удачу. За то, чтобы твой расчёт, как всегда, оказался верным. И чтобы оттуда, из-за океана, пошли корабли не только с твоими письмами, но и с новыми товарами. Мне уже есть где их продавать. — Он отпил, поставил бокал и, кряхтя, достал из-под стола длинный, узкий футляр из тёмного дерева, украшенный простой бронзовой инкрустацией. — Держи. На дорогу.
Я открыл футляр. В нём, на бархатном ложе, лежал роскошный набор письменных принадлежностей: тяжёлое пресс-папье из малахита, серебряная чернильница с гербом Российской империи, несколько гусиных перьев с идеально заточенными наконечниками и плотная бумага с водяными знаками. Вещь дорогая, статусная, но подаренная без тени показухи — как инструмент для работы.
— Чтобы договоры с новыми партнёрами писались на хорошей бумаге, — пояснил Подгорный, и в его глазах мелькнула деловая жилка. — И чтобы помнил о старых.
Капитан Крутов поднялся следующим. Он держал свой бокал так, будто это был штурвал.
— Моряки — народ суеверный. Много говоришь — накаркаешь. Скажу коротко. Корабли готовы. Экипажи готовы. Карты проверены. Остальное — дело ветра и нашего умения. За ясный горизонт. За попутный бриз. И за то, чтобы киль всегда был крепче, чем волна. — Он выпил залпом, чётко поставил бокал и сел. Его тост был не пожеланием, а констатацией готовности.
Братья Трофимовы, обычно такие разные — Артём порывистый, Сидор сдержанный, — на сей раз встали вместе.
— За «Надежду» и «Удалого», — сказал Сидор от их имени. — Чтобы оправдали свои имена.
Затем поднялся Миша. Он заметно нервничал, пальцы сжимали край стола.
— Павел… Я… я буду здесь стараться. Помогать отцу. Учиться. Чтобы, когда ты вернёшься… — он запнулся, покраснел, затем выпалил: — Чтобы ты мог мной гордиться. И чтобы там, у тебя, всё получилось.
Анна не вставала. Она лишь подняла свой маленький бокал с морсом и тихо, но внятно сказала:
— За твоё здоровье, брат. И за тех, кто пойдёт с тобой. Буду молиться. Каждый день.
Последним поднялся отец. Он не торопился. Его взгляд обошёл всех присутствующих, задержался на мне, затем вернулся к бокалу, который он держал двумя руками, как бы взвешивая не только его, но и всё, что было связано с этим моментом.
— Я не буду говорить о риске. Ты его знаешь лучше меня, — начал он. — Не буду говорить о выгоде. Она или будет, или нет. Скажу о деле. Дело — это то, что остаётся, когда тебя уже нет. Дом, фабрика, корабль, поселение. Это то, во что ты вложил ум, руки и душу. Ты, Павел, затеял самое большое дело в истории нашей семьи. Не по деньгам — по размаху. Я дал тебе средства и… свободу действий. Теперь всё в твоих руках. Так пусть эти руки будут твёрды, ум — ясен, а воля — крепка. За дело. За то, чтобы оно состоялось. — Он отпил медленно, до дна, и поставил бокал со стуком, который прозвучал в тишине комнаты как точка.