– Давай, – протягивает руку, и я сразу понимаю, чего он хочет.
– Не стоит. Сейчас всё будет хорошо.
– Они никогда не согреваются без моих рук.
И это правда. Вот только я уже давно согреваюсь в одиночестве, даже когда ходила ещё под его фамилией.
Медленно привстав, я вытягиваю ноги и вверяю их его рукам. Таким сильным и заботливым. Тёплым…
Сёма снимает мои домашние тапки и принимается растирать мягко и аккуратно пальцы.
А потом… задаёт неожиданный, но важный вопрос. Вопрос, который должен был прозвучать гораздо раньше.
– Что произошло с нами, Оль?
Его руки продолжают массировать мои пальцы, переходя чуть выше. А я, так много думавшая о подобном разговоре, внезапно не знаю, что ответить. Но и молчать больше не хочу. Сколько можно?
– Не знаю. Просто это произошло, и всё. Мы замолчали внезапно и перестали слышать.
– Но я не понимаю как. Не помню, когда всё стало таким.
Действительно не помнит, или ждёт, что я открою глаза? Но ведь я сама не уверена в том, что знаю ответ на вопрос.
– Ты взял управление фирмой и… Меня в твоей жизни стало очень мало. А я перестала бороться. Мы оба это сделали. Только у тебя хватило хладнокровия разорвать всё в один присест, а не задать эти вопросы тогда, прежде чем по живому.
– Мне? – его глаза впиваются в мои и сверлят дыру размером с космос. – Ты думаешь, мне было легко? Всё, что я видел, – это равнодушие от тебя, и потому решил, что не имеет смысла продолжать брак, который ни одного из нас не делает счастливым.
– Ты ошибся в своих выводах. Я подыгрывала тебе, вот и всё.
– Подыгрывала?
– Да, – отворачиваюсь, чтобы не смотреть на него. – Глупая гордость была тогда важнее откровенного разговора и признаний в чувствах. Вот и…
Замолкаю, закрывая лицо, потому что так неуместны сейчас слёзы. Только сели говорить, а я уже образую солёные моря.
– Тише… ну ты чего? – он садится прямо возле меня, и я внезапно оказываюсь на его коленях, в его объятиях. – Тише, родная моя. Тише… Мы всё исправим. Мы всё сделаем правильно, слышишь?
Я слышала, но горечь стояла у самого горла и всё делала таким горьким.
– Как мы это сделаем, Семён? Как? Ради детей? Но сколько это продлится? Месяц или два? Или снова три года, а потом то же самое. Вот только тебе придётся оставить при этом не только меня, когда будешь уходить. Нас будет уже четверо. Так нельзя…
Он молча слушал. Потому что, видимо, знал, что плотину прорвало. И пора проговорить всё, что смоталось в огромный клубок из недосказанных слов и боли.
– Снова то же самое будет… Ты оставишь меня одну, сам уйдёшь в работу. А я буду вновь слишком гордой и уставшей, чтобы это выяснять. Потом развод и… А тут будет болеть, – указываю на сердце. – Опять болеть, только в три раза больше. Эти дети… Нет, не надо ради них. Мы не станем счастливыми ради них. Мы будем измотаны, и это не пойдёт на пользу никому. Не хочу… Отпусти…
Пытаюсь слезть с его ног, но он не позволяет, и я поднимаю голову, чтобы протестовать. Сталкиваюсь с бездной обожания, любви и какого-то безграничного счастья, перемешанного с грустью.
– А… – но он не позволяет мне договорить.
Семён обхватывает мой затылок и целует мои губы один раз.
– Боже, я так скучал по твоим губам… – почти стонет, произнося эти слова. – И по тебе…
Прижимается своим ртом к моему второй раз. А когда я обхватываю его лицо своими ладонями, уже неважно, кто целует кого.
Мы тонем в нежности и потерянной страсти. Мы ругаемся в этом поцелуе и выясняем отношения. Срываем одежду – предъявляя претензии. А потом снова и снова доказываем друг другу что-то руками и лаской обнажённых тел.
Когда я лежу, восстанавливая своё дыхание, наслаждаясь его тёплыми пальцами на своём животе, я слышу, как мир пробуждается внутри меня и наступает почти покой.
– Мы больше не будем молчать, Оль, – шепчет, целуя мою кожу, Семён. – Ни единого раза, когда будет важным что-то сказать, мы будем говорить громко, чтобы быть услышанными. И не будем пренебрегать друг другом. А ещё – уважать и ставить на первое место нас, а не других людей или обстоятельства, дела.
Перевожу взгляд на мужчину, и мы долго смотрим, не отрываемся от лиц друг друга.
– Сложней всего мне дался тот холод, который ты видел при разводе и до него. Я была так зла и обижена, что забыла о том, что я могу просто сказать тебе всё это и получить ответ. Прости за это.
– И ты прости, – придвигается чуть ближе и целует обнажённое плечо. – И это не только ради наших детей, Оль, – чувствую, как его рука мягко опускается на живот, и чувствую, как счастье оживает внутри меня и расползается по клеткам моего тела и души. – Я как мужчина был обязан что-то сделать, а не отпускать, милая. Это я виноват в произошедшем, и я буду стараться заслужить твоё прощение.
– Прекрати, – улыбаюсь, потому что на самом деле я хочу, чтобы мы оба боролись и всегда побеждали, но крепко держа друг друга за руки.
Семён приподнимается и, перенеся свой вес на один локоть, смотрит на меня долгим и совершенно нечитаемым взглядом. Мне бы смутиться, ведь он успевает рассмотреть, кажется, каждую мелочь, изменившую моё тело. А прикрываться я не вижу смысла от человека, который и без этого знает каждый миллиметр своей женщины.
Когда блуждание жадных глаз прекращается, а слов от него я так и не слышу, остаётся говорить лишь мне.
Трогаю его кончиком указательного пальца. Веду непрерывную линию до шеи и возвращаюсь обратно.
– И что же нам делать, Сем? Что, если это просто эйфория и какая-то попытка загладить вину, принимая ответственность?
– Ш-ш-ш, – тут же останавливается поток бурных мыслей. – Есть только один вопрос, который решит твои сомнения.
– Так просто? – ухмыляюсь по-доброму.
– Именно. Зато действенно.
– Тогда задавай его.
– Ты всё ещё меня любишь?
Мне не нужно думать над ответом. Не нужно ставить драматичные паузы между словами. Я хочу ответить, и всё.
– Люблю.
– Вот и отлично, – следует его ответ, и больше ничего.
– Эй, – толкаю его в плечо.
– Что?
– Я жду ответных признаний.
– О, а я не сказал?
– Очень смешно, – не успеваю насупиться и отвернуться, как он прижимает меня к дивану и шепчет в губы:
– Ну конечно, я тебя люблю, Оль.