Голос.
Далекий и одновременно очень близко звучащий. Родной и самый необходимый.
Я слышала этот голос. И слышу сейчас. И как же… как же я тосковала по этому голосу. Лежа неизвестно где, не имея шанса пошевелиться, я ощущаю, как стекают слезы из уголков глаз, утопая в волосах.
– Вы позвали нас для подтверждения действий. Моя внучка так же ясно дала понять, что она хочет избавиться от этого плода, тогда сделайте это.
Они говорят шепотом. И говорят обо мне. Но я хочу, чтобы они замолчали.
Потому что это значит, она знает, какая я грязная.
А я не хотела, чтобы знала.
Я не хотела.
– Но у нас в клинике подобные операции не проводятся. Понимаете?
– Это вы должны понять, что я очень мягкий и добрый человек. Я не стану говорить с вами в стиле своей дочери. Но ради моей девочки, – на мою голову легла ее теплая рука, – которая сейчас лежит на кровати, я с вас шкуру сдеру, если услышу снова ваши оправдания. Мы платим вам больше, чем остальные вместе взятые клиенты. Это должно открывать множество дверей. Подготовьте документы, я их подпишу на правах опекуна. Остальное вы обещали сделать аккуратно и правильно, чтобы не навредить.
– Вы не понимаете, Анна Павловна, ваша внучка беременна впервые, это может иметь необратимые последствия.
– Мы не будем начинать этот разговор повторно. Она сказала свое слово, я подтвердила и подпишу документы. Действуйте.
Дальше следовала тишина и тихий щелчок двери. Затем… чуть хрипловатый всхлип и еще больше тепла, мягких поглаживаний по голове, плечам и щеке.
– Солнышко мое, как же так, – заговорила бабуля.
Она повторяла эти слова и другие, обещая, что все будет хорошо. А потом я снова уснула, даже не зная, верю ли я в это.
***
Солнце безжалостно ударило хоть и в закрытые веки, но все равно сделало больно.
Приподняв тяжелую руку, я попыталась прикрыть лицо и поморщилась от тяжести во всем теле. В мозг тут же поступил тревожный сигнал, и паника обрушилась как ведро ледяной воды. Словно я все еще была там. На холодном бетоне и очнулась после первого удара.
Горло сдавило, а в груди все взорвалось. Я ждала, что он заговорит. Посмеется и скажет, что его «добыча» наконец очнулась. Я даже ощутила, как ветер обволакивает обнаженное тело.
Но ничего не происходило.
– А вот и моя девочка проснулась, – донесся до меня голос бабушки, вырывая из кошмара, и я посмотрела на нее, распахнув глаза, за веками которых был водопад слез. Хотя я думала, что это сон и тот разговор был придуман мной в бреду, я ощутила радость, что ошиблась и она здесь. Со мной.
Разлепив слипшиеся губы, я не смогла заговорить, и она поднесла воду с трубочкой к моему рту.
– Тише, милая. Попей. Еще поговорим.
Сделав пару маленьких глотков, бабушка убрала стакан и посмотрела на меня с печальной улыбкой на ее морщинистом и одновременно самом красивом лице.
– Здравствуй.
Лишь одно это слово заставило расплакаться снова. И ничего не говоря вслух, рассказать, как мне было больно и больно до сих пор, даже когда физические раны зажили.
– Я знаю. Я знаю… знаю, девочка моя.
Она легла ко мне и стиснула в крепких объятиях. Держала, пока я не перестала так сильно всхлипывать, а после отодвинулась буквально на пару сантиметров, чтобы посмотреть на меня.
– Ты сильная.
– Это не так.
– Это так. Просто еще не пришло время осознать свою силу.
– Тогда я не хочу быть сильной. Я хочу, чтобы этого никогда не было.
– Значит, придется быть сильной, чтобы это произошло.
Прильнув к ней еще ближе, я закрываю глаза. Хочу почувствовать, что я снова дома. И мне снова тринадцать. Сколько угодно.
– Я рада, что ты приехала, а не мама.
– У нее своя миссия и планы. Да и… я просто сказала, что еду к тебе и все.
Мы замолкаем, чтобы позволить говорить тишине, пока я не найду новые слова.
– А то… что внутри меня?
– Ничего нет.
Облегченно выдыхаю, но горечь от этого не проходит.
– Я плохая, да?
– Нет. И никогда не будешь плохой. Никто на свете тебя не осудит.
– Что если я буду осуждать? Потом. Через годы.
– Через годы ты будешь уже другой женщиной, – отвечает бабушка, поглаживая по плечу. – Счастливой. Прекрасной. В новом будущем.
Это звучало идеально. Но внутри меня зияла огромная дыра, и в нее добавилась еще одна грязь. От принятого решения. И это решение останется со мной. Грязь не может быть идеальной или прекрасной. Она просто грязь, которую хочется смыть.
***
Провести время с бабушкой было замечательно. Почувствовать, что я могу быть той же девушкой, что была раньше. Но это обман. Я понимаю. И всё же я радовалась этим трем дням с ней.
Мы говорили. Гуляли. И снова говорили.
Мы всегда были близки с Настей и бабулей. Ни с мамой, ни с отцом, ни с бабушкой по папиной линии мы так не общались. И я была благодарна за то, что приехала именно бабушка. Визиты ко мне были под запретом. Это не было рекомендацией психолога. Скорее моим ультиматумом. Я даже не созванивалась ни с кем. У меня был заблокирован номер, а телефон остался… кажется, дома.
Я не думала о карьере, соцсетях, подругах или ком-то ещё. Мне просто хотелось, чтобы все обо мне забыли. Даже Елисей.
Мысли о нём приносили боль. И осознание, что всё сделано правильно.
Бабушка сказала, что он ищет меня и не соглашается на развод. Я попросила её больше ничего не говорить о нём, но запомнила и прокручивала эти слова.
Она не пыталась залезть в мою голову. После того разговора, где она убеждала меня, что счастливое будущее наступит, больше мы этой темы не касались. Ей понравилась клиника. Она даже решила посетить дом отдыха где-то дальше в горной местности Алтая. Я знала, что здесь много туристических мест, но меня туда не тянуло. Сейчас меня вообще мало что трогало или волновало.
Через три дня после её отъезда меня отвезли в частную клинику на УЗИ. Женщина, что сидела в кабинете, казалась недовольной. Это было нерабочее время. Возможно, ей пришлось задержаться на полчаса или мало заплатили. Однако мои эмоции были по-прежнему нейтральными.
Пока я раздевалась за ширмой, она стала задавать вопросы.
– Итак, аборт был неделю назад, верно?
Слово «аборт» вызывало дрожь. Я понимала, что сделала. Понимала, что подобное калечит не только тело, но и душу. Моя уже была