В девять, уложив после душа Анну в кровать, она попросила нас обоих остаться с ней.
Эти моменты были особенными по разным причинам. У неё теперь была возможность держать и маму, и папу за руку. Услышать сказку не только от меня. Я для себя осознала, что мои установки были неправильными. Моей дочери не доставало отцовской любви, как бы много материнской я ей ни отдавала. Может, она бы мне в этом никогда и не призналась, но если меня это угнетало в глубине души, то, возможно, и её тоже начало в определённый момент взросления. Но всё решил он. Человек, который помог мне возродиться из пепла и стать сильнее.
Порой, желая признаться ему в любви, я просто молчала. Потому что слова «я люблю тебя» казались такими мелкими в сравнении с тем чувством, что я испытывала. Так что я предпочитала молча благодарить.
Когда Аня уснула, Елисей аккуратно накрыл её одеялом, и мы тихо вышли из её комнаты, оставив включёнными звёзды на потолке вместо ночника.
Не спускаясь на кухню, так как посуда волновала меня меньше всего, мы сразу же направились в комнату.
– Ты хотела мне что-то сказать, – начал Ёся, но я его быстро «попросила» помолчать, поцеловав в губы.
Решив не спорить, он не стал медлить и быстро скинул с себя одежду, затем стянул с меня сарафан, который я надела к ужину.
– Господи, какая же ты красивая, – восхищённо разглядывая меня, вздохнул он.
Я знала, что моя фигура изменилась. И от другого человека посчитала бы ложью данные слова. Но не от него. Мне было достаточно его взгляда, чтобы больше никогда не прикрываться руками.
Всё шло быстро, размеренно. Но стоило снять с себя бельё, темп снизился, и то самое «НО» вышло на передний план. Молчаливое и настолько унылое, что захотелось расплакаться. Однако я не стала этого делать. Я просто разозлилась.
Елисей склонился надо мной. Осторожно и бережно прикасался к моему телу. Давал так мало, что до зуда горело тело и росла злость. Так много злости, ищущей выход.
«Я не сломанная игрушка», – вертелось в голове с каждой секундой этой пытки.
Мы не занимались любовью. Не занимались сексом. Это было чем угодно, но не тем, что было раньше или чего мы оба хотели.
Я поняла это. И теперь была готова сказать не только ему, но и самой себе, что это пора заканчивать.
– Прекрати. Прекрати, – сначала шёпотом, потом криком приказала я.
Он дёрнулся так, словно я ударила его током. И мне было стыдно за тон и крик. Но я не остановилась.
– Я живая, слышишь? Мне не больно. Меня не вчера изнасиловали, чтобы осторожничать…
Это не было истерикой, но очень похоже. Это был именно крик, чтобы он услышал. Чтобы поняли мы оба.
– Прости… Прости, я… не хочу навредить.
– Моё тело здорово. Нет синяков, крови… нет ничего.
– Василиса, я больше всего на свете хочу заняться с тобой сексом, – погладил он бок моей талии и мягко провёл по груди, затем, как всегда едва задев шею, коснулся щеки. – Но ещё больше я хочу, чтобы после этого ты не решила, что это больше не нравится тебе, а попросила снова.
– Тогда не веди себя так, словно я сломанная женщина, иначе я сама в это поверю и уже ничто не сможет меня переубедить. Прошу, родной.
Он убрал скатившуюся слезу и поцеловал в то место на виске.
– Хорошо. Но ты скажешь, если это будет слишком.
– Скажу.
Елисей посмотрел в мои глаза, и я наконец ощутила вес его тела на своём. Не груз. Не страх, который душил и ждал своего часа. Это было похоже на… на возвращение домой. Я наконец ожила. Мы стёрли последнее «НО».
Эпилог
Елисей
Поставив фотокамеру на таймер, я быстро нажимаю кнопку и бегу к Василисе и Ане. Пять секунд проносятся как одна, и стоит мне замереть за спинами моих девочек – «вылетает вспышка».
– Как думаете, я справился?
Мы повторяли уже в третий раз. Пожалуй, если не вышло сейчас, то они с меня сдерут шкуру и пустят на коврик у нашего дома. Нового дома, на фоне которого мы и решили сделать фотографию всей семьи.
В общем… с чего бы начать подводить итоги?
Прошло два года с момента, как Василиса вернулась ко мне. Вернулась к прежней жизни. И хоть мы знали, что на той дороге оставили очень многое, что уже не вернуть, мы не тоскуем об утерянном, потому что заняты настоящим. Мы строим нашу жизнь заново.
Аня через две недели пойдёт в школу, и какое же счастье, что дом успели отстроить к этому моменту. Ведь у нас ожидается пополнение, и новая детская для нашего сына уже готова принять в свои уютные объятия малыша.
Эти два года мы учились заново любить друг друга. Любить себя, то, какими мы стали, – ведь изменений, на самом деле, не счесть. Не скажу, что всё было очень просто. Особенно моей жене.
Но какое же счастье я испытал, когда она перестала дёргаться во сне, чувствуя меня рядом, плакать и просыпаться в страхе прямо на рассвете. Она перестала быть скованной и с нежностью обнажала своё тело. Позволяла любить и поклоняться каждой клеточке моей прекрасной женщины.
Я люблю её так сильно, что иногда мне кажется, что сердце однажды попросту не выдержит этих чувств и взорвётся в груди. И я не могу сдержать любви к дочери. К этой замечательной девочке, которая признала меня своим отцом и, назвав впервые «папой», больше никогда не планировала прекращать это делать.
Она с нетерпением ждала появления брата и болтала с животом Василисы днями напролёт.
А сама Василиса? Она расцветала с каждым днём, если это было возможно, и становилась ещё более желанной мной и моим сердцем. До жадности к минутам, что нам приходилось проводить врозь. Я ненавидел это время. И никогда не задерживался на работе. Она тоже.
Сестра Василисы называла нас дураками, Анна Павловна приговаривала: «Дай-то Бог». Моя мама в основном плакала и баловала их обеих.
С первой их встречи после Нового года (так как мы решили отпраздновать его втроём) мама стала нашим постоянным гостем. Родители Василисы не имели желания присоединиться к нам. Ни разу. Хотя я прекрасно знал, что её отец присматривает за дочерью, оставаясь в стороне. Я так и не понял его позиции, но принял её. Марина Робертовна ушла в свои