Он вдруг понизил голос до шепота, и в этом шепоте сквозила какая-то липкая, гадкая подозрительность:
— Или, может, ты… смущал Их Высочество? Непристойностями? Или речами вольнодумными? Говори!
Меня передернуло. Ах ты ж старый извращенец. У кого что болит…
Я посмотрел ему прямо в глаза. На этот раз — без страха. Я вложил в этот взгляд всё презрение современного человека к пещерному самодурству.
— Я объяснял устройство тяги, ваше превосходительство, — отчеканил я, выделяя каждое слово. — И ничего более. Честь имею знать свое место. Но и свою профессию знаю туго. А если руки у меня грязные — так это уголь, а не помыслы.
В кабинете повисла тишина. Солдаты даже дыхание затаили. Холоп не смеет так отвечать генералу. Холоп должен валяться в ногах и молить о пощаде. А я стоял ровно, расправив плечи, и смотрел на него как на равного. Как на ошибку системы, которую надо исправить, но пока нет прав доступа.
Ламздорф отшатнулся, словно я его ударил. Он побледнел, потом пошел красными пятнами. Он не мог найти прямых доказательств. Я не сказал ничего кромольного. Я не признался в шпионаже. Но моя манера держаться, мой взгляд, моя спокойная наглость — это бесило его больше, чем если бы я достал нож. Он чувствовал во мне силу. Иную, чуждую и в чем-то опасную.
— Умный… — прохрипел он, возвращаясь за стол и тяжело падая в кресло. — Слишком умный. А ум от лукавого. И этому не место там, где воспитывается будущее Отечества.
Он взял со стола перо, повертел его в пальцах и резко бросил.
— Доказательств нет. Пока. Но профилактика нужна. Чтобы знал свое место, «инженер». Чтобы впредь неповадно было барчукам головы морочить и на порог лезть.
Он поднял глаза на унтера.
— На конюшню его. Десять плетей. Горячих. Чтобы шкура лопнула, а дурь вылетела. А потом — в кандалы и в холодную, пока не решу, что с ним дальше делать.
Десять.
Цифра ударила в мозг как пуля. Десять ударов — это не наказание. Для меня — это казнь. Или инвалидность. По крайней мере морально. Мое здешнее тело-то крепкое, а вот сознание… Я не выдержу.
— Есть! — гаркнул конвойный, хватая меня за шиворот.
Я дернулся, но хватка была железной. Паника холодной волной накрыла сознание. Неужели всё? Гейм овер еще на туториале? Из-за того, что я показал пацану, как солдатиков двигать?
В этот момент от стены, где в тени стоял неприметный шкаф, отделилась грузная фигура.
— Ваше превосходительство… — мягкий, вкрадчивый голос. — Матвей Иванович, дозвольте слово…
Это был Карл Иванович. Тот самый управляющий, что отправил меня в подвал. Я и не заметил, что он был здесь все это время. Стоял тихо, как мышь под веником, и слушал.
Ламздорф недовольно поморщился.
— Чего тебе, Карл? Не видишь, воспитанием занимаюсь.
Управляющий подошел ближе, смешно семеня короткими ножками. Он наклонился к самому уху генерала, прикрыв рот ладонью, но в гробовой тишине его шепот был слышен мне отчетливо.
— Не велите казнить, Матвей Иваныч… Тут дело такое… деликатное. Этот оборванец, когда мы его взяли, сказывал… — он скосил на меня глаза, — … что он дворянских кровей. Фон Шталь фамилия. Инженер из Пруссии. Говорит, ограбили его на тракте, документы украли.
Ламздорф замер. Его брови поползли вверх, навстречу лысине.
— Дворянин? — громко переспросил он. — Этот?
— Врет, поди, — поспешно добавил Карл Иванович, видя гнев генерала. — Но… А ну как правда? Нынче немцев много едет. Если запорем насмерть барона какого или инженера с патентом… Скандал будет. Дипломатия… Бенкендорф узнает…
Имя «Бенкендорф» сработало как стоп-слово. Ламздорф был садистом, но не идиотом. Одно дело — запороть беглого крепостного Ваську. Другое — случайно освежевать какого-нибудь захудалого европейского дворянчика, у которого может найтись троюродная тетушка при дворе в Мюнхене. Бюрократическая машина Империи такого не прощает.
Генерал медленно перевел взгляд на меня. Теперь он смотрел не как на грязь, а как на неразорвавшуюся бомбу, которую нашли в песочнице.
— Фон Шталь… — протянул он, барабаня пальцами по столу. — Инженер…
Я выпрямился еще сильнее. Сделал лицо каменным. Подбородок вверх. Взгляд — «истинного арийца», как в старых фильмах. Играть — так до конца.
— Я есть требовать консула, — выдавил я с максимально жестким акцентом. — И бумага. Писать письмо в коллегию.
Ламздорф скрипнул зубами. Ему очень хотелось меня выпороть. Руки чесались. Но страх за возможные последствия перевесил жажду крови.
— Отставить плети, — глухо буркнул он, не глядя на унтера.
Конвойные замерли, разочарованно переглянувшись. Шоу отменяется.
— Но и отпускать нельзя, — генерал снова уставился на меня, и в его глазах я прочитал обещание: «я тебя все равно достану». — Пока не выясним, кто таков. Сделать запрос в полицию. Проверить списки въезжающих. А этого…
Он брезгливо махнул рукой.
— В карцер его не надо, застудится еще, потом лечи… Верните в котельную. Под надзор. Пусть работает. Но чтобы наверх — ни ногой! Приставить караул. Если увижу его ближе чем на версту к покоям Великого Князя — шкуру спущу лично, и плевать мне на всех баронов Европы. Понял, Карл?
— Понял-понял, ваше превосходительство! — закивал управляющий, вытирая пот со лба. — Будет сидеть как мышь в норе.
Ламздорф откинулся в кресле, все еще сверля меня тяжелым взглядом.
— Уведи. Глаза б мои его не видели.
Меня вытолкали из кабинета. Но уже без тычков. Даже унтер, отпуская мою руку, посмотрел на меня с неким новым, странным уважением. Или опаской. Статус «возможного барина» в этой стране работал лучше любого бронежилета.
Когда тяжелые двери закрылись за моей спиной, я привалился к стене и сполз вниз. Ноги держали плохо. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая в виски.
Десять плетей. Пронесло. На волоске прошел.
— Вставай, «барон», — буркнул Карл Иванович, подходя ко мне. Вид у него был озабоченный. — Ну и удружил ты мне… Теперь бумаги писать, запросы слать… А ежели выяснится, что ты брехал?
Он наклонился ко мне, и его маленькие глазки впились в меня буравчиками.
— Слышь, паря. Ты мне