Я посмотрел на него снизу вверх и криво усмехнулся.
— Я, Карл Иванович, инженер-механик — вот и работаю руками не меньше, чем головой. А это, — я указал на грязные руки, — отмоются. А вот совесть — нет.
Управляющий хмыкнул, покачал головой, но больше спрашивать не стал.
— В подвал иди. И сиди там тихо. Если еще раз попадешься — я тебя сам придушу. Мне проблемы с Ламздорфом не нужны.
Я поплелся обратно в свой ад. В жаркую, душную темноту котельной. Но теперь я знал одно: система дала сбой. Я стал в ней «неопределенным элементом». Аномалией.
И пока они будут искать мои несуществующие документы, у меня есть время. Время, чтобы придумать следующий ход. Потому что война с Ламздорфом только что перешла из фазы «холодной» в «горячую». И ставки теперь — моя жизнь.
Возвращение в подвал ощущалось как даунгрейд с пентхауса обратно в хрущевку, только в моем случае это было возвращение из кабинета с дубовыми панелями прямиком в филиал преисподней.
Охрана у двери теперь стояла круглосуточно. Карл Иванович, моя «крыша» поневоле, не шутил — меня пасли, как ценный, но глючный сервер, который может обвалить всю корпоративную сеть. Савва смотрел на меня уже не как на дурачка, а с суеверным ужасом. В его картине мира человек, которого уводят к генералу Ламздорфу, возвращается либо вперед ногами, либо с лоскутами кожи на спине. Я вернулся целым. Аномалия. Ошибка в матрице крепостного права.
— Заговорённый ты, что ли, немец? — буркнул он, когда я молча схватился за лопату. — Али слово какое знаешь?
— Знаю, Савва, — мрачно отозвался я, швыряя уголь в гудящее нутро печи. — Слово это — «блеф». Но тебе оно без надобности.
Работать пришлось вдвое усерднее, чтобы сжечь адреналин, который все еще бурлил в крови. Мысли метались. Я выиграл время, но партия была патовой. Меня заблокировали. Доступ к «клиенту» перекрыт файрволом в лице часовых у двери. Моя карьера прогрессора рисковала закончиться здесь, среди золы и вшей.
Всё изменилось ближе к вечеру, когда тени в углах подвала стали густыми, как деготь.
Дверь скрипнула. Но не грубо, по-солдатски, а тихо, вкрадчиво. Часовой снаружи почему-то промолчал — видимо, визитер был из категории «свои» или слишком безопасный, чтоб его тормозить.
В полосу света шагнула старушка.
Настоящий архетип из русских сказок. Маленькая, сухонькая, в темном платке и необъятном фартуке. Лицо — печеное яблоко, но глаза живые, быстрые, черные бусины. В руках она держала узелок с бельем.
— Бог в помощь, труженики, — прошамкала она. Голос был мягкий, убаюкивающий, как шум старого кулера. — Теплынь-то у вас какая… Косточки погреть самое то.
Савва тут же подскочил, сдергивая шапку.
— Агрофена Петровна! Какими судьбами к нам, в грязь-то?
— Да вот, батюшка, полотенца господские просушить надобно срочно, — она похлопала по узелку. — Наверху сыро, а тут у печи вмиг высохнут. Барин гневаться изволят, ежели влажное подам.
Нянька. Сразу понял я. Или кастелянша из «ближнего круга». Такие старухи во дворцах — серые кардиналы. Они вытирали сопли будущим императорам, они знают все тайны, и при них генералы тушуются, вспоминая детские порки.
Она засеменила к дальней печи, где было почище, и начала развешивать белые льняные полотенца на веревке. Я стоял в тени, стараясь не отсвечивать, но чувствовал: она пришла не за сушкой. Ее цепкий взгляд, пока Савва кланялся объясняя про «жар», уже трижды просканировал помещение и остановился на мне.
— А это, стало быть, новый? — спросила она, кивнув в мою сторону. — Тот самый… печных дел мастер?
— Он самый, Петровна, — закивал Савва. — Немец. Странный, спасу нет.
— Ну-ну… — она покряхтела, разглаживая ткань. — Слышь, милок. Поди-ка сюда. Помоги старой узел развязать, пальцы не гнутся совсем.
Я подошел. Ближе. Еще ближе. От нее пахло лавандой, сдобным тестом и старостью. Запах уюта, которого здесь, в каменном мешке, не было отродясь.
Она стояла ко мне спиной, якобы возясь с бельем, закрывая обзор Савве.
— Руку дай, — шепнула она едва слышно. Губы даже не шевельнулись. Вентрология 80-го уровня.
Я повиновался, протянул грязную ладонь.
В мою руку скользнуло что-то маленькое, твердое и тяжелое. И еще — клочок бумаги, сложенный вчетверо.
— От мальца, — так же тихо прошептала Агрофена Петровна, глядя строго перед собой на полотенце. — Места себе не находит. Узнал, что тебя… чуть не выпороли. Едва не разревелся, сердешный. Впервые вижу, чтоб он так по живому человеку убивался. Сказал передать.
Она резко повернулась ко мне, громко охая:
— Ох, спасибо, милок, удружил бабке! Сильны у тебя пальцы-то! Ну, пойду я. Не буду мешать.
Она забрала уже якобы высохшее полотенце (прошло секунд тридцать, но кого это волнует?) и так же мелко семеня, направилась к выходу. У двери обернулась, и на секунду ее взгляд встретился с моим. В нем не было барского презрения. Была какая-то бабья жалость и понимание.
— Береги себя, сынок, — сказала она. И исчезла за дверью.
Я отошел в самый темный угол, за гору угля. Сердце колотилось как при dos-атаке.
Разжал кулак.
На покрытой угольной пылью ладони лежал серебряный рубль.
Тяжелый. Холодный. С профилем Александра I. Целковый.
В моем времени это нумизматическая редкость. Здесь — состояние для таких, как я. На эти деньги можно жрать от пуза месяц. Можно купить сапоги. Можно подкупить стражу. Это не просто монета. Это капитал стартового уровня.
Но важнее было то, что лежало под рублем.
Записка.
Клочок дорогой веленевой бумаги, очевидно, вырванный из черновика. На нем, торопливым, пляшущим почерком, с кляксами — явно писали в спешке, пока никто не видит — было выведено всего несколько слов. По-французски.
«Pardonnez-moi. Je ne savais pas. Merci pour la leçon. N.» (Простите меня. Я не знал. Спасибо за урок. Н.)
Я смотрел на эти кривые буквы, и у меня, циничного айтишника из двадцать первого века, перехватило горло.
Он извинялся.
Великий Князь, без пяти минут самодержец, перед которым должны падать ниц, извинялся перед истопником. Это был разрыв шаблона. Баг в коде сословного общества. Он узнал, что меня хотели запороть из-за него. Из-за его солдатиков. И его это… пробило. Пробило ту броню, которую на нем наращивал Ламздорф.
Это был не жест жалости. Это был жест чести. Он признал во мне человека. Субъекта, а