— Амира такого слова никогда не произнесет, — отвечает уверенно. — Аврор, не сгущай краски.
— Значит, все? — кривлю губы. — Быстро же ты… сдулся, Рахман.
— Не говори со мной таким тоном, Аврора! — нагнетает. — Мою дочь накачали снотворным, она так горько рыдала. Ей теперь покой нужен. Покой и уход…
— Ухаживай, — отвечаю вяло. — Со мной что? Съехать? Ок, без вопросов. Как только из больницы выпишут, съеду.
— Куда ты съедешь? — злится. — Куда? Тебе идти некуда.
— Спасибо, что напомнил. Иначе бы я и не запомнила, что завишу во всем от твоей милости, а милость у тебя… ветреная.
— Так. Последний раз говорю. Помолчи. Я сейчас… в щепки. В щепки просто разъебан! Ты в больнице? Под присмотром? Вот и хорошо. Там и будь… Потом… — тяжело вздыхает. — О нашем романе стало известно. Я подумаю, как это уладить. Но…
— Но?
По моему лицу без остановки текут слезы. Я просто не знаю, как их остановить. Это горный ручеек, капли свисают с подбородка, разбиваясь о колени.
— Но ты должна извиниться перед Амирой за все некрасивые слова.
Удар в спину ножом.
Я это только так и ощущаю.
Я к нему — со всей душой, а он мне — ножом в спину.
Может быть, послышалось?
— Что-что ты сказал?
— Ты должна извиниться. Перед Амирой. За все нехорошие слова. Пока к ней нельзя. Скажу, когда ее состояние улучшится. Тогда и…
— Тогда и извинюсь? Ты этого хочешь? — спрашиваю с тоской.
Он хочет меня кинуть через колено и хрустнуть хребтом, что есть сил, а потом показать дочери. Принести в жертву ее эгоизму.
— Дочь я люблю всем сердцем, но и ты мне дорога. Я не хочу заканчивать наши отношения.
— Правда, не хочешь? А почему… Почему ни разу не назвал ни Рори, ни своей девочкой? — усмехаюсь.
— Потому что, блять… Я, как отец, защитить должен дочь! От любой угрозы. От любой, слышишь… А тут ты… И меня просто на щепки разносит! — рычит. — Как так, скажи?!
— Все очень просто. Я дрянь. Ты это, наверное, хотел услышать? И всегда ждал…
— Брось на себя наговаривать!
— Нет, не наговариваю. Я все про себя знаю. Но именно ты обо мне плохо подумал!
— Потому что дочь не может соврать отцу! Потому что она именем Аллаха мне поклялась.
— И я тебе Богом, Господом своим, Сущим на небесах… Клянусь, что она на меня напала!
В ответ — ни слова.
— Или что… имя Бога моей веры не так весомо для тебя звучит?!
— Аврора. Не начинай. Я никогда… Никогда ставки на эти различия между нами не делал. Ни-ког-да! Соседка… тоже на тебя указала, Аврора. Божий одуванчик…
— Этот божий одуванчик отравил кошку соседей, что живут этажом выше, просто потому что их кошка накакала в подъезде, на нашей площадке. Накакала, но хозяева были на работе, а не дома, не могли убрать вовремя какашки. Ты не тем людям веришь, Рахман. Спроси за эту соседку. У всех спроси… Сука старая, людей ненавидит.
— Я не стану, блять, бегать и о каких-то какашках спрашивать. Поняла?!
— Конечно. Я все поняла. И все будет по-твоему.
— Вот и славно. Я… Я позвоню тебе, окей? И как новости будут… по лечению… сообщи.
Сбрасывает звонок.
Чувствую себя так, словно меня в дерьмо окунули с головой, а когда выбраться попыталась, меня еще глубже утопили и сказали: хлебай!
Больше всего меня убивает требование Рахмана: извиниться перед Амирой.
Я хочу быть с ним. Так сильно хочу…
Глава 43
Аврора
Меня даже наизнанку выворачивает от мысли, что мы расстанемся. Нет, только не это. Я на все готова, лишь бы снова получить его любовь и признание. На все!..
На все, даже на извинения? На пресмыкания перед этой гадиной?
Она могла из страха соврать. Из страха, что переборщила.
Вдруг на этом все и закончится? Вдруг потом и тет-а-тет извинится, скажет, что переборщила?
Я до самого утра бессонницей мучаюсь!
Кручу-кручу мысли в голове, пытаясь выбраться из топи.
Пытаюсь представить, как я прошу прощения и все налаживается. Но легче на сердце не становится. Сердцу больно от пренебрежения Рахмана. А еще я слишком часто видела, как эта злючка с людьми обходится. Она бессовестно их использует. С той же Шовдой напоказ для папочки дружит, а сама ее высмеивает потом в другой компании, во всех подробностях рассказывает, что у той подмышки небритые и ноги тоже… Как можно быть такой подлой и освещать подробности!
Я хочу представить мирный вариант. Я очень хочу…
Люблю Рахмана бесконечно, даже чувства его к дочери понимаю. Понимаю и дико завидую, что он так сильно дочь свою любит… Любит той безусловной любовью, которой я всегда была лишена. Никто меня не любил просто за то, что я есть. Никто… Мне всегда надо было заслужить! Заслужить признание, теплое слово…
Я только с ним, с Рахманом поверила, что мной тоже можно восхищаться и интересоваться, меня тоже можно хотеть, несмотря на травмы, несмотря на сложный период в жизни…
Поверила в это, но, выходит, зря поверила!
Потому что столкнулась с реальностью. Она отсекла, словно гильотина. Амира и ее отец — по одну сторону, и я — по другую.
И я могу хоть каждый день опускать свою покорную голову на плаху, это никогда меня к нему не приблизит.
Ни-ког-да.
Она всегда будет его доченькой, той, кому он без оглядки верит, той, чьи слова даже проверять не желает!
Верит беспрекословно, не сомневаясь.
Ей поверит, а меня…
Мне — извиняться еще?!
Сегодня извиняться за то, что она меня едва не покалечила или все-таки покалечила? Дежурный врач пока сказал, лишь покой. И я очень жду следующего утра, прихода Володченко Александра Сергеевича, чтобы тот сам посмотрел и сказал, что со мной.
Я снова пытаюсь представить, как извиняюсь, как лепечу слова… И вижу… Вижу темные глаза Амиры, вижу, как наяву, ее показную кроткость. Вижу, как она будет рада, что ей удалось добиться, сломать меня… Что он под ее дудку пляшет! А потом… Что потом?!
Даже если я свою гордость в говне изваляю и сама же по ней потопчусь, надолго ли хватит аппетитов этой гадины? Или она будет потом контролировать, сколько раз Рахман приезжает, как долго бывает, потом и в кошелек залезет, и… Еще у нее ключи! Ключи от квартиры…
В голове гремят слова, угрозы, брошенные с ненавистью.
Нет, оставаться на той квартире просто опасно!
Мало ли кого эта дура