— Здравствуйте. Извините за поздний звонок. Это Аврора. Аврора Зотова. Я у вас наблюдаюсь…
— Да-да, слушаю. Что случилось, Аврора?
— Я не знаю. Нога болит. Резко вскочить пришлось. На меня набросились. Так страшно, что болит… — выдыхаю. — Я что, все испортила, да?
— Так, Аврора. Успокойся. Давай начнем с того, где ты сейчас? Знаешь, где находишься?
— Да, конечно. Знаю. Знаю, я не потерялась. Я у себя.
Внутри колет: я не у себя. У меня ничего нет… Здесь все — не мое.
— Хорошо. Говори адрес. Я вызову тебе бригаду, дежурный врач тебя осмотрит и сообщит мне, что стряслось.
— Позвоните?
— Конечно.
— Я не хотела, чтобы так было. Не хотела…
— Верю. Мне нужно позвонить, Аврора. Будь умницей.
* * *
В больницу я попадаю быстрее, чем до меня дозвонился Рахман. Намного быстрее прохожу осмотр и снова оказываюсь на больничной койке.
Два-три дня полного покоя. Потом — снова обследование.
Лежу, пропитав всю подушку слезами… Слезами ненависти к Амире. Она своим поступком могла отодвинуть мое выздоровление на неопределенный срок или совсем его уничтожить!
Только потом раздается звонок.
Поздний звонок.
Если бы не эта дрянь, мы могли бы уже лежать в кровати и заниматься любовью…
— Рахман! — выдыхаю.
— Аврора.
Он давно не называл меня так — полным именем, серьезным голосом.
Дергаюсь, как от удара током.
— Аврора, что стряслось? — уточняет Рахман.
— Я тебе писала! И фото скинула. Видел?
— Видел. Ты где сейчас? На квартире?
— Боже, нет! Ты… Ты через одно сообщения мои читаешь, что ли?! Я в больнице… Я уже в больнице! И мне снова лежать. Снова лежать, Рахман! Из-за дочери твоей! Она…
Рахман обрывает меня, голос тяжелый:
— Она под колеса машины едва не угодила, Аврора.
Рахман вздыхает.
— Ты в больнице? Под присмотром?
— Да.
— Вот и хорошо. Я потом…
Кто-то его зовет по фамилии, Рахман бросает мне сухо:
— Я потом тебе наберу. Поговорим.
Глава 42
Аврора
Я снова в подвешенном состоянии, в полном неведении!
В абсолютном…
Этот сухой разговор и колючее: «Я потом тебе наберу. Поговорим».
Коротко и без эмоций.
Мне рыдать хочется, и я от души рыдаю, потому что этот скупой и жестокий мужчина — не мой Рахман. Мой не такой. Мой… Мой бы каждую мою ранку баюкал и целовал, снимал слезки с глаз, отвлекал от переживаний. С моим Рахманом я бы оттаяла и даже улыбнулась, что ничего страшного не случилось.
А этот — чужой. Моего — украли.
Она
украла…
Стоило Амире только появиться на горизонте, как снова — она — во главе всего. Во главе всех его жизненных интересов и чаяний.
Она — как сосуд бездонный, в который он льет без конца свое внимание, любовь, заботу. Льет, льет, а ей все мало. Она все выжирает до такой степени, что у Рахмана даже пары добрых слов не нашлось для меня, для «его девочки».
И что это за ремарка про Амиру, мол, она едва под колеса машины не угодила?
Мне так обидно…
В прошлый раз и в половину не было так обидно!
Он просто сказал «не звони». Тогда казалось, будто мой мир перевернулся.
Однако понимаю, что тогда мир и не переворачивался, лишь колыхнулся едва заметно. Вот сейчас тряхнуло хорошенько…
И, самое паршивое, нет у меня никаких гарантий, чем все это обернется.
Ни одной чертовой гарантии!
* * *
Просыпаюсь от зудящего жужжания где-то под головой.
Глаза слипаются. Тру их кулаками, с трудом различия надпись «МОЙ» на разбитом экране телефона.
Дежавю.
Ситуация почти один в один с той, что была. Только в тот раз у нас было огненно, жарко, когда Рахман посреди ночи позвонил.
Но сейчас…
Я даже не знаю, у меня сердце прихватывает… пронзительно так, булавкой.
Я и не рада его позднему звонку.
Липкий страх покрывает тело.
Я не хочу отвечать.
Может быть, сделать вид, что не слышала его звонок? Оттянуть?
А есть ли смысл?
Я ведь до утра промучаюсь, до самого утра… Не усну!
Все равно потом не усну, буду гадать и накручивать себя.
Сейчас мне страшно, но, если не отвечу, будет в миллионы раз страшнее…
— Алло, — выдыхаю тихо, сев на кровати с бешено колотящимся сердцем.
— Как ты?
— Я в больнице. Я в больнице, Рахман. Амира прилетела, когда я была в ванной, и бросилась на меня с костылем. У меня снова нога… не знаю… Три дня покоя. Потом обследуют. Она…
— Аврора, — обрывает Рахман. — Послушай. Я не зря никогда не демонстрировал отношения с женщинами перед дочкой. Она рано без мамы осталась, а потом ею начал заниматься я, не самый лучший в мире отец. Но мама у нее была золотая… Амира ее потерю переживала очень сильно. Ты даже представить себе не можешь, как она горевала, убивалась, как тяжело мне было ее выходить. Я дал обещание ей, что другой мамы не появится.
— Я и не претендую! Ты что несешь такое?! — не выдерживаю.
— Попросил же. Не перебивай! — нагнетает голосом. — Амира мне все рассказала. Поняла, что у меня роман с кем-то, хотела узнать, с кем. Разумеется, она была в шоке. Вот только дальше все расходится, Аврора. Амира говорит, что ты ее сама высмеяла и начала выгонять из квартиры, она была вынуждена защищаться.
— Она врет. Врет, Рахман! Ты в ванную зайди. Зайди в ванную комнату, она там зеркало покрошила. Костылем. Я едва увернулась, она мне полголовы снести могла.
— Не могла. Это же Амира. Она и мухи не обидит. Не могла даже свежезарезанную курицу ощипать, мутило. Нет, не могла она.
— А кто тогда зеркало разбил?! Кто?!
— Аврора, — вздыхает Рахман. — Я… Ты мне очень…
Глотает слова. Путается.
Не договаривает.
Значит, и не скажет ничего хорошего.
— Я бы хотел тебе верить. Но спросил у соседки, и она сказала, что слышала, как ты кричишь на Амиру, вышвыриваешь ее из квартиры и грозишься убить. Дочь бежала сломя голову и едва не попала… под колеса моей машины. Я ее в таком состоянии ее давно не видел. Мы будто снова вернулись в то время, когда я лишь чудом свою девочку уберег. Она… дочь моя.
Моя дочь.
— Ясно, — шелестит голос. — То есть, по-твоему… По-твоему, я сама расколотила зеркало, сама себе ногу повредила и о том, что меня за город