И тут, словно ледяная струя по спине, я поняла. Я не могу пошевелиться. Совсем. Абсолютный паралич сковал всё тело, оставив меня лежать в неестественной, вытянутой позе, как труп на лавке патологоанатома. Это был не сон. Это было здесь и сейчас.
На мне сидел кто-то. Тяжёлый, неумолимый, холодный. Две сильные, узковатые руки с длинными пальцами сжимали моё горло, перекрывая дыхание, но не с такой силой, чтобы сразу задушить, а с точным, расчётливым давлением, не давая сделать полноценный вдох, заставляя меня ловить воздух короткими, жалкими, хрипящими глотками. В глазах темнело, по телу разливалась ледяная, ватная слабость, сознание снова начало уплывать, накрываемое чёрной волной.
Сквозь нарастающий, пульсирующий шум в ушах я пыталась сфокусировать зрение, разглядеть лицо нападавшего, склонившегося надо мной в темноте. В слабом, синеватом свете раннего утра, только-только начавшем пробиваться сквозь щели в стене, я увидела его.
Мужчина. С резкими, словно высеченными из тёмного камня чертами лица — высокие скулы, острый подбородок, тонкий нос. Его кожа была неестественно бледной, почти фарфоровой. Но больше всего поражали глаза. Изумрудные, невероятно яркие, холодные и бездонные, как глубины лесного озера, они горели в полумраке нечеловеческим, внутренним огнём. И в них были вертикальные зрачки. Как у кошки. Как у моего кота. И волосы… густые, беспокойные, словно живые, огненно-рыжие волосы, как медное, пылающее облако вокруг бледного, безжизненного лица.
Мысль, запоздалая, спутанная, безумная, пронеслась в затухающем, кислородно-голодном сознании. Вертикальные зрачки… Рыжий… Пропавший с кровати… Его вес, его размеры…
Кислородное голодание, остатки кошмара и дикий, первобытный, животный ужас сыграли со мной злую шутку. Язык отказался повиноваться, он был как ватный, непослушный. Губы шевельнулись, выдыхая последний, жалкий остаток воздуха, и я прохрипела то, что крутилось в воспалённом, отчаявшемся мозгу, единственное, что могло прийти в голову в этот абсурдный, невозможный миг:
— Кот… это… ты?
Взгляд в этих гипнотических изумрудных глазах дрогнул. В них на мгновение мелькнуло что-то… удивление? Досада? Глубочайшее раздражение? Пальцы на моей шее сжались сильнее, окончательно перекрывая дыхание. Последнее, что я увидела, прежде чем сознание окончательно уплыло в тёмную, бездонную, молчаливую воду, — это его идеально очерченные, тонкие губы, которые сложились в беззвучное, но абсолютно отчётливое, злое, угрожающее шипение. Шипение, которое я слышала сотни раз, когда он злился на дверь, которая не хотела открываться, или на пустую миску.
А потом — ничего. Только холод, тишина и абсолютная, всепоглощающая тьма.
Глава 9
Утро начинается с трупа, а день — с обвинения в убийстве
Я проснулась с ощущением, будто меня переехало, развернулось и переехало ещё раз стадо разъярённых, мифических мамонтов, причём каждый специально постарался наступить именно на горло. Оно болело так, словно я всю ночь орала серенады самой себе, да ещё и с надрывом, а в голове тяжёлый, неумолимый молоток выбивал ритм какого-то зловещего похоронного марша. Память возвращалась обрывками, туманными и пугающими: бесконечные, изматывающие кошмары, сменяющие друг друга, как в дурном кино… и потом… резкий переход в якобы реальность… рыжие волосы, рассыпавшиеся по бледному лицу… гипнотические изумрудные глаза с вертикальными зрачками… длинные, холодные пальцы, сжимающие мою глотку…
Я резко, с одышкой, села на кровати, инстинктивно почёсывая шею, ища следы, зажимы, любые доказательства того, что это не было чудовищным продолжением сна. Но кожа была гладкой. Ни синяков, ни царапин, ни малейших отметин. Только глубокая, саднящая боль внутри, в самих мышцах и связках, как после сильнейшей простуды или долгого, надрывного крика.
— Привиделось, — хрипло, с огромным, нервным облегчением прошептала я, выдыхая воздух, которого, казалось, не хватало всю ночь. — Слава каким бы то ни было тёмным владычицам, просто привиделось. На нервной почве. От переутомления.
Я пыталась убедить себя, впиваясь взглядом в солнечные лучи, яркие, наглые и такие обыденные, что пробивались сквозь щели в рассохшихся стенах. Снаружи доносились привычные утренние звуки: нетерпеливое ржание лошадей, металлическое клацанье оружия о стремена, приглушённые, деловитые голоса стражников. Они всё ещё были здесь. Ждали. Ждали свою новоиспечённую, «благословенную тёмными силами» правительницу, получившую власть через ритуальное убийство их господина.
Кот сидел на подоконнике, залитый утренним светом, и с полным, даже немного презрительным спокойствием вылизывал свою медную, огненную шерсть. Каждый его мускул был расслаблен, движения — плавные и ленивые. Его зелёные, бездонные глаза скользнули по мне, и в них не было ни намёка на ночной ужас, ни тени вины или осознания произошедшего. Ничего, кроме привычной, кошачьей, слегка надменной отстранённости.
— И тебе доброе утро, полосатый недруг и молчаливый свидетель моих психических срывов, — проворчала я, с трудом спуская с кровати одеревеневшие ноги. Пол был холодным и шершавым. — Огромное спасибо, что защитил, как всегда. Особенно в тот кульминационный момент, когда меня душил неведомый, но чертовски харизматичный рыжий мужик. Твоя бдительность не имеет аналогов.
Кот в ответ лишь широко, демонстративно зевнул, обнажив ряд идеально острых, хищных зубов и розовую глубину пасти, и продолжил своё неторопливое умывание, словно мои слова были пустым звуком, недостойным его внимания.
Сгорбившись, я подняла с пола своё единственное, испачканное кровью и пылью платье — другого выхода просто не было — и с отвращением натянула его на себя. Ткань, жёсткая и неприятная, пахла смертью, потом и страхом. Мысли лихорадочно метались, натыкаясь на стены паники и безысходности. Что делать? Бежать? Но куда? Сейчас, средь бела дня, меня заметят, поймают… или эти «преданные» стражники сами начнут преследование, восприняв побег как оскорбление памяти своего князя. Да и энергия, полученная от смерти глупого принца, всё ещё клокотала внутри, тёмная и сладкая, нашептывая простое, чудовищное решение: выйти туда и разобраться со стражей. Окончательно. По тёмному. Одна вспышка гнева — и от них останутся лишь почерневшие, обугленные трупы.
Я уже почти согласилась с этим примитивным, животным планом, почувствовав, как пальцы сами по себе сжимаются, готовые выпустить на волю смертоносный импульс, когда мой взгляд упал на кота. Он перестал вылизываться и теперь просто сидел, неподвижно, как изваяние, уставившись на меня. Не просто смотрел, а… изучал. Внимательно, без моргания. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, почти… голодным. Но не в бытовом смысле «хочу тушёнки», а в каком-то более глубоком, древнем, первобытном смысле. Словно он взвешивал, оценивал, раздумывал, с чего бы начать трапезу, если бы я внезапно превратилась в огромную, говорящую, но от этого не менее вкусную мышь.
— Чего уставился? — огрызнулась я, чувствуя,