И тогда я засмеялась. Сначала тихо, сдавленно, будто боясь спугнуть это хрупкое чудо. Потом смех прорвался наружу — громкий, звонкий, почти истеричный от переполнявших меня чувств. Я закинула голову назад, к небу, и смеялась, и смеялась, пока слёзы не выступили на глазах. Я смеялась над собственной невероятной, ослиной глупостью. Над своим упрямством, с которым цеплялась за самый грязный и опасный источник силы, словно утопающий за соломинку. Над тем, что ответ, ключ ко всему, изящный и прекрасный, всё это время лежал на поверхности, был так близок, так очевиден, а я, как слепая, беспомощная кротиха, тыкалась носом в землю, не видя сияющего сокровища у себя под ногами. Я смеялась над своим прозрением, и в этом смехе было освобождение.
Этот смех был актом очищения. С ним уходила та липкая, чужеродная тяжесть, что скопилась у меня на душе после убийств. Я чувствовала, как лёгкость наполняет меня — та самая лёгкость, что была в послушном мне ветре. Я стояла, дрожа от смеха и слёз, на пороге нового мира. Мира, где магия была не проклятием, а даром. И этот дар только что открылся мне.
— Спасибо, магистр, — прошептала я в пронзительно-синее утреннее небо. — Накостыляли вы мне по первое число и в хвост и в гриву, но урок, кажется, наконец-то дошёл. До самых костей.
Я снова сосредоточилась, уже с новым, жадным азартом. На этот раз я попыталась не толкать воздух, а закрутить его. Создать небольшой, но отчётливый вихрь, который поднял бы с земли пёстрый ковёр опавших листьев и закружил их в причудливом, воздушном танце.
Получилось. Ещё лучше, чем в первый раз. Вихрь, размером с колесо телеги, послушно закрутился у моих ног, поднимая в воздух жёлтые, багряные и рыжие листья, заставляя их кружиться в бешеном вальсе. Я чувствовала каждое его движение, каждую завихрённую струю. Он был живым, послушным и отзывчивым, как умная собака, ждущая команды.
Кот, поддавшись древнему охотничьему инстинкту, подскочил к вихрю и стал ловить лапой пролетающие мимо листья, подпрыгивая и смешно тряся головой. Это зрелище было настолько комичным, нелепым и в то же время по-настоящему волшебным, что я рассмеялась снова, уже без истерики, а с лёгкостью и радостью, которых не испытывала, кажется, целую вечность.
Конечно, это была не та всесокрушающая, тёмная мощь, что приходила с убийством. Этот изящный вихрь не смог бы остановить скачущего всадника, не убил бы врага. Но он мог отвлечь. Мог поднять тучи едкой пыли или пепла в глаза преследователям. Мог потушить факел или раздуть искру в костре. Мог донести до меня с ветром запах дыма походного костра… или сладковатый, тошнотворный дух испорченного мяса, если я решу проверить съедобность своих лесных находок, не рискуя жизнью и здоровьем.
Это была не сила грубого разрушения. Это была сила контроля. Сила тонкого, точного, изящного воздействия. И она была моей. Без оговорок и без кровавой платы.
Я отпустила вихрь, и листья, словно уставшие балерины, плавно и медленно опустились на землю, образуя новую, бесформенную кучу. Кот, оставшись без игрушки, фыркнул, отряхнулся и с видом оскорблённого достоинства ушёл умываться на крыльцо.
Я стояла посреди поляны, чувствуя приятную, живительную усталость, но не опустошение, не ту страшную пустоту, что оставалась после использования тёмной силы. Я потратила силы, но не душу. Не свою суть. И я знала, что они восстановятся. Обычным отдыхом, простой едой, глубоким сном. Они были частью мира, а не вырваны из него с мясом и кровью.
Я посмотрела на свои руки — те самые руки, что вчера не могли добыть огонь без полуденного морока и содранной кожи. Теперь они могли приручать ветер. Они могли разговаривать с воздухом.
— Ладно, мир, — сказала я, поднимая голову и глядя на просыпающийся лес. — Охота продолжается. Но теперь у твоей дичи есть не только зубы и когти. Теперь у неё есть… неожиданные порывы ветра в самые неподходящие для охотников моменты. И, я сильно подозреваю, это только начало.
Я улыбнулась. Впервые за долгое, долгое время улыбка была не горькой, не язвительной, не вымученной. Она была по-настоящему счастливой, полной надежды и предвкушения новых открытий. Пусть я всё ещё была заточена в тело княжны Златославы, пусть меня всё ещё разыскивали как ведьму и убийцу, пусть где-то там, в каменных стенах замка, орудовала мачеха, подставляя меня под новые, всё более страшные обвинения. Но я снова была ведьмой. Настоящей. Не палачом, не монстром, а повелительницей стихий, ученицей великой Академии, вспомнившей, наконец, свои корни. И это было начало. Начало настоящей войны, в которой у меня появилось своё, уникальное оружие. И на этот раз я была готова к ней куда лучше.
Воздух вокруг меня легко, почти ласково вздохнул, словно разделяя мою уверенность и предвкушение будущих битв. А кот, закончив свой тщательный туалет, посмотрел на меня с крыльца и медленно, очень медленно, совсем по-человечески, подмигнул своим зелёным глазом.
Глава 13
Ветер становится оружием, а угрозы — щитом
Первые несколько дней в моём новом статусе «повелительницы ветров» прошли на удивление спокойно. Я тренировалась. С утра до вечера. Я заставляла воздух кружить листья, поднимать пыль, раскачивать ветки. Я училась чувствовать его малейшие движения, его настроение. Он мог быть ласковым и игривым, а мог — резким и колючим. Я училась просить, а не приказывать. И воздух отвечал мне взаимностью. Мои «мускулы» крепли с каждым часом. Я уже могла создать порыв, способный сбить с ног неосторожного человека, или, наоборот, мягкий поток, который отводил в сторону ветку, готовую хлестнуть меня по лицу.
Кот наблюдал за этими упражнениями с выражением, которое я уже научилась читать как молчаливое, но безоговорочное одобрение. Теперь он не смотрел на меня как на ходячий паштет, от которого лишь случайность отделяет его миску. Скорее, его взгляд напоминал взгляд старого, видавшего виды кота-патриарха, наблюдающего за многообещающим, но ещё очень глупым и неуклюжим котёнком, который наконец-то понял, для чего в этом