— Кто… кто вы? — наконец выдавила я, чувствуя, как голова идёт кругом от адреналина, истощения и остаточных всплесков тёмной энергии. Воздух в зале всё ещё вибрировал, словно отзвучавший колокол.
Он усмехнулся, и в уголках его изумрудных глаз легли лучики морщин, придававшие его и без того загадочному лицу оттенок вековой усталости и насмешливого всеведения.
— Потом. Всему своё время, — он отвлёкся от изучения серебряного кинжала и ленивым, почти небрежным жестом кивнул в сторону мачехи, которая, постанывая и хватаясь за расписанную резьбой древесину трона, пыталась подняться. Её дыхание было прерывистым, а взгляд, полный чистейшей ненависти, метался между мной и незнакомцем. — Сначала разберёмся с этим незадачливым кукловодом. И с твоим… текущим состоянием. — Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, аналитический и тяжёлый. — Ты вся светишься, девочка. Как сигнальный костёр в тёмную ночь. Каждый, у кого есть хоть капля чувствительности в радиусе десяти миль, сейчас почувствовал твою небольшую вспышку гнева. Привлекать такое внимание — верх неблагоразумия.
Я посмотрела вокруг, и картина окончательно врезалась в сознание, холодной сталью. Абсолютный разгром. То, что несколько минут назад было церемониальным тронным залом, теперь напоминало поле битвы после прохода урагана. Повсюду валялись обломки мебели, клочья дорогих гобеленов, осколки хрусталя и серебра. По стенам змеились трещины. В воздухе висела едкая взвесь пыли и дыма от погасших и опрокинутых светильников. Раненые и перепуганные придворные, некоторые с окровавленными лицами и порванными одеждами, медленно поднимались, озираясь с ужасом, их шёпот был полон страха и отчаяния. В центре этого хаоса, у подножия трона, лежал без сознания, но наконец-то свободный князь Марей, его грудь едва заметно вздымалась. И я. Я стояла в эпицентре, мои босые ноги в пыли, тонкая сорочка порвана в нескольких местах, а по коже бегали мурашки. Я чувствовала, как отголоски тёмной магии, подобные электрическому статическому разряду, всё ещё шипят на кончиках моих пальцев, заставляя их подрагивать. Края моего зрения были окрашены в пульсирующие багровые тона, и на языке стоял металлический, кровянистый привкус власти.
Я не просто доказала свою невиновность словами. Я сокрушительным, неопровержимым ураганом продемонстрировала всем собравшимся, что я — не просто невинная жертва. Я была той самой могущественной, непредсказуемой и опасной тёмной владычицей, которой меня считали и боялись. Только теперь это была не клевета, не ложь, подстроенная мачехой. Это была ужасающая, неопровержимая, осязаемая правда, выжженная в камне и памяти каждого свидетеля.
И самый глубокий, самый леденящий душу ужас, заставивший меня содрогнуться, был в том, что часть меня… глубокая, тёмная, позабытая за годы учёбы и условностей часть… не просто приняла эту силу. Она наслаждалась ею. Сладким, опьяняющим, почти безграничным вкусом абсолютной власти, сметающей всё на своём пути. Жадно впитывала удовлетворение от содеянного разрушения, от вида поверженных врагов и всеобщего страха. Это тёмное ликование пугало меня, Злославу, выпускницу Академии, куда больше, чем любые стражники, охотники за головами или даже холодный расчёт мачехи. Потому что это исходило изнутри. Это была я. Или то, чем я могла легко стать.
Рыжий незнакомец, словно прочитав мои мысли, издал короткий, понимающий звук, не то вздох, не то усмешку.
— Да, — произнёс он тихо, так, что слышала только я. — Этот момент осознания всегда самый… острый. Добро пожаловать в клуб, принцесса.
Он повернулся к мачехе, которая наконец встала на ноги, опираясь на трон. Её лицо было бледным, но ярость в глазах горела холодным огнём.
— Ну что, Анфиса Маревна, — его голос приобрёл стальные нотки. — Кажется, ваши куклы вышли из строя. Пора отвечать за порчу чужого имущества. И за попытку цареубийства, пусть и опосредованную.
Он сделал шаг в её сторону, и в этот момент из боковой двери, ведущей в покои, появилась новая фигура. Это была женщина в тёмных, простых одеждах, с лицом, скрытым в тени капюшона. В её руках был не клинок, а странный, изогнутый посох, увенчанный мутным кристаллом, который мерцал тусклым светом. Она не произнесла ни слова, просто подняла посох, и от него потянулась к мачехе тонкая, зловещая тень.
Незнакомец резко остановился, его поза из расслабленной мгновенно стала собранной и готовой к бою.
— А вот и верный паж, — проворчал он. — Полагаю, представление только начинается.
Я почувствовала, как по спине пробежал новый, ледяной холод. Мачеха была не одинока. И её союзница пахла магией, куда более старой, изощрённой и опасной, чем всё, что я видела до сих пор. Хаос в зале был не концом, а лишь первым актом. И мне, с моим «сигнальным костром» и разрывающейся на части душой, предстояло стать его центральной фигурой.
Глава 15
Рыжий кошак сбрасывает маску, а тронный зал превращается в зал суда
Тишина в тронном зале после бури была оглушительной. Она висела в воздухе густым, тяжёлым покрывалом, давя на уши и сознание громче, чем только что отшумевший ураган. Воздух, ещё секунду назад рвавший и крушивший всё на своём пути, теперь был неподвижен и невероятно тяжёл, словно пропитан расплавленным свинцом и призраками былых ошибок. Пахло озоном, раскалённым камнем, страхом, разбитыми надеждами и сладковатым, тошнотворным душком сожжённой магии.
Я стояла, тяжело дыша, ощущая, как колени подкашиваются от истощения, и смотрела на свои руки. Они всё ещё слабо светились зловещим багровым отсветом уходящей ярости, и на кончиках пальцев чувствовалось лёгкое, неприятное покалывание, будто я дотронулась до раскалённой проволоки. Я чувствовала пустоту — не только магическую, выжженную дотла, но и глубинную, душевную. Я сделала это. Я выпустила на волю самого́ себя. Того́, кем стала в этом жестоком мире, — существо, способное на ярость, сравнимую со стихийным бедствием. И мне от этого осознания было не по себе, тошнотворно и страшно.
Мой взгляд, затуманенный остатками адреналина, скользнул по залу. Картина была апокалиптической. Придворные, некоторые тихо плача, другие громко стеная, выползали из-под опрокинутых столов и отодвигали с себя обломки разбитых статуй и светильников. Их роскошные наряды были в пыли и крови, причёски растрёпаны, а глаза полы животного ужаса. Стражники, потрёпанные, но живые, осторожно поднимались, хватаясь за свои мечи, но не решаясь их обнажить, с одним лишь отчаянием и страхом в глазах, устремлённых на меня. В углу, у подножия треснувшей колонны, лежала Анфиса, оглушённая и прижатая к полу невидимой силой, которую всё ещё удерживал рыжий незнакомец. Он стоял над ней, невозмутимый и холодный, как айсберг, с её же серебряным