Рыжий кот раскрывает карты, а будущее висит на волоске
Мы вернулись на поляну к старой избушке. Место, ставшее за эти недели чем-то вроде убежища, теперь казалось игрушечным, несерьёзным после той мощи, что бушевала во мне. Стены, когда-то казавшиеся надёжными, теперь выглядели хлипкими, а крыша — бумажной. Энергия, поглощённая из Анфисы, не утихала. Она кружилась внутри, как раскалённая лава, тяжёлая и текучая, требуя выхода, наполняя каждый нерв огненной силой. Я была похожа на переполненный кувшин, вот-вот готовый треснуть по швам; кожа буквально горела, а в ушах стоял постоянный высокочастотный звон мощи.
Первым делом я принялась за круг. Старый, меловой, из моей прошлой, студенческой жизни, был детскими каракулями по сравнению с тем грандиозным инструментом, что мне был нужен теперь. Я использовала всё, что могла найти и призвать. Рукой, горящей изнутри, я выжигала на земле сложнейшие руны, и они дымились, испуская запах озона и горячего камня. Острые осколки кварца и обсидиана, поднятые силой воли, вплавлялись в почву, образуя силовые узлы. Я приказала корням ближайших деревьев выйти на поверхность и сплестись в живой, пульсирующий орнамент, а ветви согнулись над кругом, образуя купол. Это был не просто транспортационный круг. Это был монумент моей воле. Сложнейшая многослойная матрица, способная не просто пробить дыру между мирами, а создать стабильный, управляемый, безопасный портал — мост, а не обрушивающийся тоннель.
Я работала молча, сжав зубы, полностью отдавшись процессу. Каждое движение руки, выводящей в воздухе светящиеся символы, было выверенным до миллиметра. Каждое слово силы, которое я шептала сквозь стиснутые зуба, — отточенным и полновесным, заставляя вибрировать саму реальность. Кот сидел в стороне на пне и наблюдал. Его привычная надменная поза сменилась чем-то другим… Напряжённой, почти благоговейной собранностью. Он следил за каждым моим жестом, его зрачки были расширены, улавливая малейшие всплески энергии.
Когда последняя ветвь вплелась в узор, а последняя руна вспыхнула стабильным, ровным сиянием, я выпрямилась, смахнув со лба пот, пахнущий озоном. Круг был готов. Он лежал на земле, похожий на гигантское, дремлющее существо из света, камня и дерева, готовое проснуться по моему слову.
— Ну вот, — произнесла я, и мой голос прозвучал хрипло от усталости и переполнявших эмоций. — Почти всё. Конструкция готова. Осталось только… настроиться на нужную волну. Найти нашу общую точку соприкосновения. Найти Златославу. И Азазельчёнка.
Я обернулась к коту. Он медленно спрыгнул с пня и подошёл ближе, уставившись на меня своими бездонными зелёными глазами, в которых отражались языки пламени рун.
— А теперь, — сказала я тихо, но твёрдо, вкладывая в слова всю свою волю. — Поговорим. По-настоящему. Без масок, без полунамёков. Кто ты на самом деле? И почему ты всё это время был рядом? Не как стражник Порогов, а как… кот.
Кот замер на мгновение, затем медленно поднялся на задние лапы, и снова пошла знакомая трансформация. Но на этот раз он не стал принимать полностью человеческий облик, не стал тем статным воином из тронного зала. Его фигура осталась звериной, гибкой и грациозной, но выпрямилась, а голос зазвучал не в моей голове, а в самом воздухе, низкий, бархатный и пронзительно печальный.
— Моё имя — Всеслав, — сказал он, и имя это повисло в воздухе, словно удар колокола. — Всеслав Святославич. Князь… бывший князь… Тридесятого царства, что лежит за Стеклянными горами.
Я отшатнулась, как от физического удара. Воздух вырвался из лёгких.
— Всеслав? Но… тот Всеслав мёртв! Его убили! Я… я читала донесения! Я видела его тело! — я чуть не сказала «я чувствовала, как он умирает у меня на руках», но остановилась.
Он покачал головой, и в его глазах, таких человеческих и таких чужих, мелькнула старая, неизлечимая боль.
— Ты убила моё человеческое тело. Но не меня. Не до конца. Моя сущность, моя душа… они не совсем человеческие, княжна. Мой род ведёт свою линию от древних духов-хранителей, стражей границ между мирами. Мы можем принимать разные формы, быть и людьми, и зверями, и тенями между мирами. Ту, что ты видела в замке… и эту. Я выбрал эту, чтобы быть ближе к ней. К Златославе. Быть её тихим, незаметным стражем.
Он сделал паузу, подбирая слова, глядя куда-то в прошлое.
— Я увидел её на одном из съездов князей, лет десять назад. Она сидела у окна, отстранённая от всеобщего веселья, такая… неземная и хрупкая, будто сотканная из лунного света. И такая одинокая среди всей этой суеты и золота. Её красота была не от мира сего, а её глаза… в них была такая глубокая, вселенская печаль, что сердце моё оборвалось. Я полюбил её. С первого взгляда. Безумно, безрассудно, как последний дурак.
— Но ты же князь! — не удержалась я, всё ещё не в силах поверить. — У тебя были власть, титул, армия! Почему просто не посватался? Не увез её?
— Я пытался! — в его голосе впервые прозвучала настоящая, не сдерживаемая страсть. — Семь раз присылал сватов! Но её мачеха, Анфиса, всякий раз находила причину для отказа. Шептала отцу, что я несерьёзен, ветрен, что моё царство — захолустье, а моя дружина — сброд. А потом… потом, когда в ней проснулся дар, её объявили бездарной и обвинили в тёмном колдовстве. Мой отец, Святослав, вызвал меня на совет и под страхом проклятия запретил даже думать о ней. Сказал, что союз с опальной, заклеймённой княжной погубит наш род и откроет врата тьмы.
Он подошёл ближе, его зелёные глаза горели в сгущающихся сумерках.
— Но я не мог вырвать её из сердца. Я не мог. И тогда я совершил самое безрассудное, что только можно представить. Я отрёкся от престола в пользу младшего брата. Отрёкся от всего: от власти, от титула, от рода. Сбежал из дому, как последний бродяга. Мой отец… он проклял меня, но… понял. В глубине души понял. И использовал свои старые, ещё дедовские связи, чтобы устроить меня в замок Марея. Но не как князя-изгнанника. Как… кота. Это была единственная форма, в которой я мог быть постоянно рядом с ней, не вызывая подозрений у Анфисы. Охранять её. Насколько это было в моих силах. Смотреть, как она чахнет, и не мочь ничего сделать.
Я слушала, и кусок хлеба, что я съела утром, встал комом в горле, подступая к глазам предательской влагой. Вся эта история, вся моя борьба, оказывается, была лишь частью какой-то невероятно романтичной и одновременно чудовищно трагичной повести.
— Так вот почему ты смотрел на неё такими голодными, почти безумными глазами… — прошептала я. — А та ночь… в её покоях…