— Ну что ж, Моргиана, — прошептала я, подходя к столу и беря в руки потрёпанный мелок, — готовь свои щётки и свои самые ядовитые комментарии. Готовь унитазы для отработки. Потому что сейчас я явлюсь на твой экзамен так, как тебе, старой карге, и не снилось.
Я была дома. И мне предстояло устроить небольшой, но очень эффектный и изящный переполох в своей, родной Академии Тьмы, Проклятий и Прочих Неприятностей. И на этот раз — исключительно на своих условиях.
Эпилог
Две половинки разбитой фишки, обожжённые магическим напряжением и отполированные прикосновениями двух таких разных душ, упали по разные стороны доски. Одна — в мир, где магия пахла озоном и пылью древних фолиантов, где тени шептались в углах лекционных залов, а амбиции студентов пахли серой и честолюбием. Другая — в мир, где сила рождалась из шепота листьев и тихой грусти, перезвона мечей и тяжкого вздоха долга, где любовь могла носить маску кота, а долг — лик седовласого отца.
Но доска, бесконечно сложная и равнодушная, осталась прежней. Вселенная, что сыграла с нами эту прихотливую шахматную партию, лишь тонко усмехнулась в складках пространства-времени, смахнула фигуры в резную шкатулку судьбы и, отпив из кубка вечности, приготовилась к новой игре. Наша история стала для неё лишь элегантной миниатюрой на полях великого манускрипта.
В Академии Тьмы и Коварства царило предэкзаменационное затишье, густое, как кисель, и пахнущее перегаром от ночных бдений, дешёвым кофе и едва уловимым страхом. Я стояла перед массивной дубовой дверью в аудиторию № 13, пальцы судорожно сжимали конспект, на котором рядом с классическими рунами энергопотоков были выведены едва заметные, интуитивные пометки — стрелочки, напоминающие движение ветра над полем, спирали, похожие на водовороты в лесном ручье, и пятна от чая, удивительным образом ложившиеся на узлы силовых линий.
Дверь с скрипом распахнулась, словно нехотя впуская очередную жертву. Я вошла. Воздух ударил в лицо знакомой смесью запахов: воска, старого пергамента и чего-то металлического, что всегда витало вокруг Моргианы.
Всё было как тогда, в день моего падения. Та же аудитория-амфитеатр с закопчёнными стенами, на которых застыли в вечном ужасе лица неудачливых студентов, превращённые в каменные маски. Та же Моргиана, восседающая за массивным столом преподавателя, вырезанным из чёрного нефрита. Её лицо, напоминающее высохшую грушу, выражало вселенскую скуку, а многочисленные щупальца, растущие из-под мантии, лениво и бесцельно перебирали стопки с билетами, словно ядовитые змеи.
— Ну-с, Злослава, — проскрипела она, и её голос напомнил мне скрип несмазанных ворот в том самом замке. — Продемонстрируйте-ка нам синхронизацию межмирового…
Она не успела договориться. Я не стала ждать. Я не стала чертить на полу сложный, пожирающий энергию круг. Я не стала бормотать заклинания из учебника. Я просто подняла руку ладонью вверх, как будто что-то держа, и мягко, почти нежно, попросила воздух в аудитории сделать нечто прекрасное.
Эффект был мгновенным. Все канделябры, все магические светильники в форме плачущих голов, все шары левитирующего пламени — погасли. На секунду воцарилась абсолютная, бархатная тьма, прошитая лишь сдавленными вздохами студентов. А потом, прямо над моей головой, в центре зала, вспыхнул и закружился вихрь из тысячи сияющих, как алмазная крошка, пылинок. Он не просто светился — он пел. Переливаясь всеми цветами радуги, от нежно-лазоревого до густо-багрового, он звенел, как тысяча хрустальных колокольчиков, и этот звон был слышен не ушами, а самой душой. Это не было заклинание из учебника. Это была магия чистого восторга, рождённая на грани двух миров, в горниле тоски и ярости.
И тогда пылинки, повинуясь моей воле, сложились не в плоскую схему, а в сложный, трёхмерный, пульсирующий узор — идеальную, математически выверенную копию схемы межмирового энергопотока по теории магистра Альбериха, которую Моргиана на лекциях считала невозможной для стабильной визуализации без кристаллов-усилителей размером с человеческую голову.
В аудитории повисла ошеломлённая, звенящая тишина, которую не решался нарушить даже скрип пера. Даже щупальца Моргианы замерли на полпути к следующему билету, застыв в немом изумлении.
— … энергопотока, — закончила она уже совсем тихо, почти шёпотом, не отрывая глаз от сияющего в воздухе чертежа, от которого на её морщинистое лицо ложились подвижные тени.
— Синхронизация завершена, магистр, — сказала я, опуская руку. Вихрь плавно растворился, рассыпавшись в ничего не значащую светящуюся пыль, а свет в аудитории вернулся, будто и не пропадал. — Есть вопросы по существу?
Моргиана смотрела на меня. В её глазах-бусинках, обычно полных лишь скуки и презрения, читалось не просто удивление. Было нечто вроде холодного, расчётливого уважения. И лёгкий, едва заметный, но оттого ещё более ценный страх.
— Откуда… — начала она, и её голос впервые за много лет дрогнул.
— Практика, магистр, — мягко, но неуклонно перебила я её, и на моих губах играла лёгкая, почти невесомая улыбка. — Глубокая, очень личная практика. Полагаю, за исчерпывающую демонстрацию полагается высший балл? С плюсом, я надеюсь?
Она молча, не отрывая от меня взгляда, кивнула. Одно из её щупалец судорожно нацарапало что-то в зачётной книжке.
Я развернулась и вышла из аудитории, не дожидаясь формального окончания экзамена. За спиной осталась гробовая, абсолютная тишина, в которой я оставила не просто ответ на билет, а вызов всей своей прежней жизни. Мой триумф был абсолютным. И, как ни странно, абсолютно безвкусным, пустым, как орех без ядра. Но мне было плевать. Потому что я знала — есть вещи куда важнее оценок, интриг сварливой старосты и одобрения магистра.
Где-то далеко, за гранью зыбкой пелены реальностей, в тронном зале замка Марея, залитом светом тысячи свечей, шёл торжественный приём. Княжна Златослава, в платье цвета первого рассвета после долгой ночи, сшитом из струящегося шелка и серебряных нитей, с достоинством, которому её научили чужие воспоминания, принимала поздравления вассалов и соседей по случаю официального оправдания и опровержения всех обвинений. Её отец, князь Марей, с сияющим, помолодевшим лицом и сединой, что казалась теперь не признаком усталости, а благородной патиной, не отходил от дочери ни на шаг, и его рука, лежащая на её руке, была не тяжёлой дланью властителя, а опорой любящего родителя.
В тени у высокой готической колонны, прислонившись к прохладному камню, стоял высокий, статный мужчина с огненными волосами, собранными в небрежный хвост, и глазами цвета летней листвы. Князь Всеслав, вновь обретший свой титул и честь, но навсегда оставивший в прошлом наивность. Он смотрел на Златославу, и в его изумрудном взгляде была