И тут меня осенило. Вещи Златославы! В её памяти промелькнул образ небольшой, изящной шкатулки, которую она прятала под половицей в своей опочивальне. Там были безделушки, письма от наивных поклонников… и старая, потрёпанная книжонка в кожаном переплёте. Дневник её настоящей матери, умершей при родах. Княжна читала его тайком и плакала. А я, в те краткие мгновения, когда её память была моей, ухватила обрывки фраз. Что-то о «Великой Тьме», о «сёстрах по крови и духу», о «пути для отвергнутых».
Я заставила себя углубиться в эти воспоминания, отбросив сантименты. Да, это было похоже на лирику какой-нибудь готической поэтессы-неудачницы. Но что, если нет? Что если мать Златославы была не просто меланхоличной барышней, а… кем-то ещё?
Я порылась в складках своего бархатного платья. Карманов, конечно, не было — кто их вообще придумает этим идиотам? Но в одном месте, у пояса, внутренний шов был распорот. Чьей-то дрожащей рукой. Память подсказала: Златослава, готовясь к бегству, сунула туда самое ценное. Я просунула пальцы в прорезь и вытащила несколько монет… и небольшой, свёрнутый в трубочку, кусок пергамента.
Это была карта. Старая, потрёпанная, нарисованная чьей-то неуверенной рукой. На ней были обозначены знакомые названия княжеств, леса, реки… а в самом дальнем углу, на окраине Тридесятого царства, за Чёрным Бором, был нарисован крошечный, едва заметный символ — стилизованное сердце, пронзённое стрелой, но стрела была змеёй, а вокруг сердца вились шипы.
В памяти всплыло название, прочитанное когда-то в той самой книжонке: «Сердце Греха». Место сбора тех, кого отверг свет. Ковен Тёмных Ведьм.
Моё собственное сердце ёкнуло от противоречивых чувств. С одной стороны — азарт. Это был шанс! Если кто и мог помочь мне разобраться с магией этого мира или хотя бы указать дорогу домой, так это они. Коллеги, в каком-то смысле. С другой стороны — лёгкая, вполне себе здоровая паника. В моём мире «тёмные ведьмы» были либо бутафорскими злодейками из детских сказок, либо серьёзными дамами с дипломами Высшей Школы Некромантии и личными крепостями на вулканах. Я не была уверена, чего ожидать тут.
Кот, словно почувствовав моё волнение, подошёл и уткнулся мокрым носом в руку с картой. Он обнюхал пергамент, фыркнул и сел, уставившись на меня своим пронзительным взглядом. Казалось, он говорил: «Ну? Чего медлишь? Сарай уже сгорел — теперь можно и хату поджигать!»
— Ладно, — вздохнула я, сворачивая карту. — Решение принято. Идём наводить тёмные шапочки. Надеюсь, у них есть печеньки. Или хотя бы не ядовитое вино.
Дорога до Чёрного Бора заняла три дня. Три дня скитаний по просёлочным дорогам, ночёвок в стогах сена, бесконечного страха при виде любого всадника вдали и поедания ягод, которые я с трудом опознавала по смутным воспоминаниям Златославы. Кот, кстати, оказался незаменимым спутником. Он бежал впереди, как живой радар, и если замирал, прижимая уши и издавая тихое предупреждающее урчание, мы немедленно прятались. Он же ловко стащил у невнимательного торговца пару жирных колбасок, за что получил от меня титул «Великого Поставщика».
Я пыталась тренировать магию. Останавливалась, закрывала глаза, протягивала руку к опавшему листу и приказывала ему подняться. Лист лежал, как прибитый. Я концентрировалась на зажжении сухой веточки. Веточка оставалась холодной и равнодушной. Это бесило. Я чувствовала себя великим пианистом, посаженным за детское пианино с двумя клавишами.
На третий день мы достигли Чёрного Бора. Лес оправдывал своё название. Деревья здесь были высокими, старыми, с тёмной, почти чёрной корой. Их ветви сплетались так плотно, что дневной свет едва пробивался сквозь чащу, ложась на землю бледными, дрожащими пятнами. Воздух был густым, пах хвоей, влажной землёй и чем-то ещё… металлическим, электрическим. Магия здесь витала не фоном, а почти осязаемой пеленой. Она была тяжёлой, древней и совсем недружелюбной.
Идти по карте в таком лесу было делом на грани фола. Тропинки то появлялись, то бесследно исчезали. Приметы, указанные на пергаменте — «старый дуб с лицом», «ручей, бегущий на запад», — казались мне нарочито туманными. Я уже начала подумывать, что мать Златославы всё-таки была поэтессой, а карту нарисовала в припадке вдохновения, когда кот вдруг остановился перед зарослями колючего ежевичника.
— Что там? — прошептала я. — Опять стража?
Кот не отреагировал. Он обошёл колючий кустарник, исчез за ним, а через мгновение его рыжая морда снова выглянула, и он коротко мяукнул, явно подзывая меня.
С трудом, порвав подол платья ещё в нескольких местах (я уже мысленно посылала проклятия всем портным этого мира), я пролезла сквозь ежевику. И застыла.
Глава 3
Темная магия оказывается недостаточно темной для ее вкуса
Три дня. Целых три дня я провела в этом сумасшедшем доме с пряничным фасадом, и за это время мои радужные надежды разбились вдребезги о суровую, абсурдную и до невозможности разочаровывающую реальность. Воздух в этом месте навсегда въелся в мои волосы и одежду — приторная смесь ладана, ванили, дешёвых духов и чего-то ещё, сладковато-пряного, от чего постоянно першило в горле. Этот запах стал для меня олицетворением полного краха. Ковен «Сердце Греха» оказался не сборищем могущественных повелительниц тени, готовящихся к низвержению устоев, а клубом по интересам для фривольных и недалёких барышень, чьи представления о тёмной магии ограничивались исключительно областью постели и примитивных любовных привязок.
Всё началось с тех самых «уроков», которые должны были возвести меня на новый уровень познания. Первый же урок Марфы, величающей себя алхимиком, назывался «Зелье неотразимости: как довести мужчину до исступления одним лишь взглядом». В большом медном котле, который с трудом отскребли от слоя вековой копоти и начистили до блеска, булькала розовая, подозрительно липкая субстанция, пахнущая дешёвыми духами и откровенной пошлостью. Марфа, щурясь сквозь толстые стёкла очков, с важным видом помешивала эту бурду деревянной ложкой, испещрённой непонятными рунами, больше смахивающими на детские каракули.
— Главное — добавить щепотку толчёного речного жемчуга для блеска в глазах, — поучала она, сдувая с пальцев розовую пыль, — и капельку собственных… э-э-э… феромонов, для пущей убедительности. Собирается сие на рассвете, в чашу из розового кварца, иначе вся сила уйдёт в осадок.
Я стояла рядом, онемев от внутреннего ужаса и нарастающего бешенства, с подобной же ложкой в руке, чувствуя себя полнейшей дурой. Мои пальцы сами по себе сжимали рукоятку так, что кости белели. В голове проносились образы из учебников Академии: чёрные, дымящиеся котлы со змеящимися над ними парами, меняющими цвет; сложнейшие формулы