Уже дня два, как упорно ломит плечо, давно саднит поясница, где, предполагаю, почки, что-то вдруг кольнет, стрельнет; беспричинно заколотится сердце. (Доживу ль вообще до новых времен? Хватит ли сил покуролесить в разъявшее эпохи безвременье?) Я слаб в человеческой анатомии, своей личной тем более, ее всегда игнорировал. Что когда-то из-под палки выучил в медицинском, давно уже позабыл. В самом названье «тело» мне с тех пор чудится нечто похоронное, будто слышу, пугавший в детстве, разудалый, вовсе не торжественный и даже почти не грустный, скорей тоскливый хрип траурного марша в исполнении непроспавшихся лабухов; от него, этого похоронного слова, кажется, несет смрадом больничного морга и сладковато-мерзким формалиновым запахом препарированных трупов. Видно, еще в институте я проникся отвращеньем к медицине. И врачам перестал доверять, памятуя своих тогдашних друзей-медиков, циничных и беспардонных зубоскалов, любителей черного юмора (друзей, конечно, подбирал по себе). И к тому ж до недавних пор моя плоть оставалась миролюбиво-нетребовательной, очень редко о себе напоминала. Но теперь догадываюсь, что она вскоре будет самым главным и жестким (жестоким, верней) моим оппонентом в диалоге куда более роковом, чем мои вечные перебранки со своим прихотливым сознанием или, там, подсознанием, что время от времени преподносит любопытные сюрпризы. Такой вот объявился неожиданный враг… Ох и неожиданный, смешно сказать! Сам виноват: предусмотрительный в мелочах и полный ротозей в делах судьбоносных, никогда не учитывал возрастные этапы, взросленье-старенье, с их особыми целями, задачами, возможностями, а теперь все больше ограничениями, что надо было б учитывать наперед. Даже удивительная беспечность пред, казалось, самоочевидным.
Ладно, учесть приходится, или сама жизнь заставит, но кой толк страдать наперед? Надеюсь, от моей шагреневой кожи остался еще довольно приличный лоскут. Сейчас лучше подумать о жизни, не о погибели, которой не избежать, как ловко ни выкручивайся. Это очень даже непросто: жизнь, как птичка, сейчас норовит упорхнуть с ладони, там склевав ей поднесенные крошки. (Невольно попавшая под руку изящная фраза. Не память ли о птицах, внимающих проповеди, иль о горлицах, не ставших голубиным паштетом? В любом случае не буду ее вымарывать, ибо в ней что-то есть.) Стараясь уловить веянье новой реальности, я жду каких-то благотворных, нежных примет, а не ошибка ли это? Может, повсюду гремящие военные марши напополам с едва заметным хрустом обескровленных форм (да и сам я уже не так полнокровен, как прежде, когда был открыт природе, художествам и просто живому чувству), потерявших свой недавно казавшийся очевидным смысл, и есть мелодия новой эпохи? Новый мир не всегда ль новая жестокость? И лишь когда схлынет новорождённое безумие, тогда и станет различим, слышен всем и каждому, внятный, чистосердечный мотив Французика. О своем времени, разумеется, трудно судить, коль мы сами внутри него, им объяты, – оно прет изо всех дыр, скважин и прорех, подпирает с каждого бока и все мы, властительные, безвластные и безразличные, равно его жертвы. Кто знает, не обнаружит ли будущее под завалами всего теперешнего дерьма, пустословья и разнообразного хлама тайный расцвет, небывалый ракурс, скажем, культуры и мысли, что историки назовут ренессансом или, дабы не повторяться, найдут какой-либо достойный синоним?
Вдруг из глубины памяти, много разного сберегающей про запас, выплыл смурной Дант со знаменитой гравюры. По-моему, с него и числится предшествующий Ренессанс. Но можно представить, как он был одинок, этот всеобщий изгой, одаривший мир новым Адом, Чистилищем, Раем в своей пока еще никем не признанной эпохе. Он-то, должно быть, расслышал зов какого-нибудь Французика, бывшего, будущего или только возможного. Вот и получилось, что Дант уже существует, а вокруг него ему чужой мир, пока не стряхнувший свои прежние грезы. Еще б ему не быть скорбным (имею в виду не мир, а флорентийского одиночку, а тот мир еще себя не понял)! Кто знает, не родился ли уже и теперь чуткий творец с его вита нова, тайком сумевший переустроить наш великий и могучий, его открыв, коль можно выразиться, содержаниям будущего или будущим содержаниям? Но теперь погрязший в иллюзиях мир его не удостоит и гонений: не только на него не оглянется, но в него даже не плюнет.
Ну вот, опять моя безответственность графомана! Сужу о том, в чем ни рожна не смыслю. Как легко, наверно, любому писаке себя вообразить чуть ли не Дантом, – тайная мысль каждого: а может, я гений? И все-таки нагло скажу, что у нас с ним есть общее: дар уловить тихий мотив новой искренности. Так ли уж нагло? Где-то читал, что разница меж мельчайшим и величайшим всего процентов десять, остальные же девяносто – природное, национальное, гендерное, расовое, культурное и общечеловеческое, да еще можно иногда прибавить некоторое личностное сходство. Ну пускай даже не десять, а пятнадцать, все равно выходит не так много.
Тут и спрячу стило за пазуху, а блокнот в боковой карман. Наконец-то двинулась автомобильная пробка. Хамство везде и во всем: куда смотрят городские власти? на что, в конце концов, они тратят наши налоги? Не иначе как на благоустройство городских парков, где я никогда не бываю. А не лучше позаботиться о транспортных развязках? Однако нет худа без добра: уж сколько мне за этот всего только час пришло светлых мыслей и глубоких прозрений! Говорю иронически, но почему бы нет? Умножай на листе закорючки, и невольно сболтнешь что-нибудь умное или, может быть, прозорливое. Любой алфавит обладает собственной силой. Говорят, и свинья, роясь в шрифте, рано или поздно сложит сонет Шекспира. Правда, для этого она должна быть бессмертной.
Запись № 6
Только вчера поминал испанца, одного лишь достойного собеседника среди неприкаянных творцов нашего хостела. В остальных я замечал только показное радушие цивилизованных личностей, а наши с ним беседы во время общих перекуров обозначили, мне казалось, душевное родство, близость интересов, сходство миропонимания. Разумеется, я каждого из них додумывал, домысливал, обобщал,