Сейчас, присев отдохнуть на придорожный камень, думаю: а может, это вновь мои лишние страхи и тревожные опасения? Тут не что иное, как предусмотрительность опытного водителя: еще б не опасно машине на склизком, глинистом склоне; холм-то невелик, но с крутым серпантином. Я и сам, поскользнувшись, едва не сверзился в пропасть (немного преувеличиваю, но шлепнулся здорово, прямо лицом в грязь). Такая вот, вовсе не мистическая опасность, и яд, получается, не какой-то особый, а тут виной рутинная смена времен года. Тяжело, конечно, в мои лета переться в гору, да еще с багажом, благо легким, но что делать? Зато утешеньем мне служит горный пейзаж, чуть погрустневший, но влажные долины внизу обрели какую-то новую, неожиданную для меня прелесть. Кустарник, давший название ресторанчику, из ярко-желтого теперь стал немного зеленоватым: прежде будто вопиявший, он сделался элегичен. А церковки на горных отрогах теперь казались не грустны, но как бы задумчивы. Не поют колокола, но с горных пастбищ чуть доносится ветром нежное блеянье там пасущихся, с высоты, казалось, игрушечных барашков. Перестал моросить меленький дождик, чьим каплям будто не хватает тяжести, чтоб коснуться земли. На глазах рассеивается утренний туман, краски делаются настойчивей, плотней, но все ж остаются неяркими…
Вот уже другой камень. Меня будто сторожит, присев невдалеке, довольно крупная псина – то ль это мне знакомый, безвредный братец волк, то ль действительно опасный хищник; притом знаю, что волки зимой не столь добродушны, как летом. Вожу ручкой по раскисшей от влаги бумажной странице, чтоб не растерять ни крупинки освеженных чувств и новых впечатлений от, казалось бы, прежнего. Тут валунов, на мое счастье, множество – едва ль не все я успел пересчитать своей задницей. Последние годы подъемы и спуски мне даются все трудней. Не только физически, – раньше мне жизнь представлялась как-то глаже, а теперь чутко переживаю ее волнистый рельеф. Здесь благолепная картинка мне сулит излеченье души, но не затянулся ли путь? Надеюсь, с него не сбился средь многочисленных развилок и хитросплетенья троп, где я и в тот раз плутал. Теперь стараюсь оживить свою моторную память, ориентируясь еще и по скалам, кустам, деревьям на изгибах тропинок. Но сколько ж тут кустарников, валунов, деревьев, видов, картин! Какое изобилие всего в этой местности, прежде обедненной моей памятью, почти низведенной в схему…
Запись № 12
Теперь ясное утро. Пишу не в хостеле, а в гостинице на задранной, как подол платья, окраине городка, уходящей в очередное предгорье. Внизу видны черепичные крыши, ощетинившиеся в небо мелкими дулами своих керамических труб. В комнате зябко – из отопления только допотопный электрокамин. Не думаю, что тут может найтись жилье получше. К тому ж это задрипанное жилище мне видится романтичным: стены – голая древняя кладка, два круглых запыленных оконца, не греющая каминная дыра, загаженная угольным сором; нависший свод с могучей изъеденной древоточцами, но свежевыкрашенной балкой, о которую два раза чуть не треснулся головой. Вчера, усталый, забрел в первый попавшийся отельчик, но рад, что там повстречал заплутавшее Средневековье. С хозяином объяснился на пальцах: или он действительно в английском ни бе ни ме, что странно для работника даже такого дремучего сервиса, или зачем-то хитрит. И вообще мог быть полюбезней, притом что в его гостиничной халупе я только единственный постоялец. Что мне в постель подложил матерчатую, антикварного вида грелку, была не любезность, а просто необходимость: иначе я, склонный к простудам, наверняка получил бы воспаление легких, а это как-никак ущерб для репутации его заведения.
В обнимку с грелкой, я выспался отменно на сыроватых простынях. Теперь испытываю светлое чувство новизны и, что ль, непричастности к быту, как у меня бывает в любом новом месте. Лишь мелким червячком подспудно гложет недоумение. Слегка зудят ноги после вчерашней прогулки, закончившейся благополучней, чем могла бы. Сплошные удачи: не свалился в пропасть, меня не загрыз волк, позабывши о прежнем братстве. Даже не заблудился: моторика не подвела, ноги сами нашли верную дорогу. В конце пути мне казалось, что ориентируюсь по звуку: в ушах ритмично било: бам, бам! Подумал, это бельгийский повар лупит в свой медный таз, созывая гостей к ужину или обеду. На самом деле, видно, кровь колотила в висках.
Дом я узнал мгновенно, несмотря на подступившие ранние сумерки. Ну точно он самый, никак не мог ошибиться, коль его образ мне будто впился в сетчатку и память. Безобманные приметы: знакомая терраска, где не раз бухал с польской художницей, возле нее – раскидистая бесплодная груша, чуть поодаль – сарайчик, в котором химичил мусульманский пиротехник; и закатное солнце торчало на горном пике, чей рельеф я знал наизусть. И к тому ж в этот миг я впервые с прежних пор услышал звон ближней колокольни, чей звук с другим не перепутаю. Мне это почудилось благой вестью иль долгожданным приветствием. Только вот странно – домик будто потерял прежний лоск, теперь выглядел не гламурным, поддельным пейзанином, а как всамделишный сельский труженик, урожденный крестьянин. Прежний хостел будто вернулся в свое фермерское состояние. Как и весь его антураж: в сарае блеяли овцы, пропали все до одной цветочные клумбы под окнами, раньше зеленый лужок перед домом теперь был истоптан копытцами и загажен крепко пахнущим овечьим пометом. Я испытал чуть не панику, как всегда бывает, когда обнаруживаю некий жизненный сбой, сулящий полное крушение смыслов, – говорил, что не слишком доверяю реальности, тем более видимости. Даже вспомнился модный теперь фразеологизм: «когнитивный диссонанс». (Долго его не мог понять, пока не сообразил: то же самое, что сосед по камере в Лефортово, – да, и такое было, – называл «попасть в непонятное» как худшую из возможных для нас бед. Перевод с умного на блатной мне сразу все объяснил. И впрямь гнусное чувство, мне слишком хорошо знакомое, – когда теряешь уверенность