Подобного рода мысли я знал и раньше, когда был в меру удачливым насельником мира сего. Их не стоило тревожить, пока они будто додумывают себя сами, отдельно от нас, то есть вызревая помимо сознания. Не зная, как объяснить, но я чувствовал, что существуют мысли, которые не в голове – или где там их вместилище? сердце? чрево? пупок? – а будто живущие поодаль, до поры не делаясь внятным соображением. Временами казалось, что она едва слышно попискивает, как цыпленок, уже готовый пробить скорлупу, или как, созревая, едва слышно пищит тыква на хорошо унавоженной грядке (сам никогда не слыхал, но так утверждала моя бабушка, на старости лет увлекшаяся дачной агрономией). Не знаю, что могло послужить удобрением моим осторожно вызревающим мыслям, но, вероятно, перегной из пережитого, однако не изжитого: каких-нибудь давних страстей, растраченных впустую; горьких разочарований; несбывшихся надежд, неосуществленных и неосуществимых планов, сбившихся жизненных ориентиров, пустопорожних мечтаний и беспочвенных упований – короче говоря, из того умственного и душевного мусора, коим полнится любой из нас, даже самый аккуратный в мышлении, чувствах и поступках.
В нынешнюю, что вызревала в тех вон густых папоротниках на берегу соседнего ручья, нельзя сказать, что я уперся. Это раньше бывало, что я утыкался в мысль или какое-то неподвижное, неподатливое чувство, тем более хоть слегка отдающее угрозой. Но теперь простор моего внутреннего существования так безбрежно широк, что можно легко обогнуть любое препятствие. Но все ж вокруг этой медленно созревающей мысли витали, будто мошкара, тоже сами собой возникавшие догадки. Они были вроде и разнообразны, разнолики, но все-таки сходствовали, по крайней мере друг другу не противоречили. Подобная мысль могла и вовсе не вызреть до конца, как многие у меня так и остались неприкаянными сиротами, то есть не более чем намеками, не созрев до решений, каких-либо явных действий. Тут бесполезно вмешиваться, как-либо их поторапливать: каждой из них предписан собственный закон и отмерены особые сроки.
Последней ночью мои сновиденья были бесплотны – ни ошметков исчерпанной жизни, ни хищных ублюдков подсознания, ни многозначительных символов, однако не поддающихся распознанию. Одни только звуки, не музыка, но и не слова, а некие преддверья слов или, может быть, их обещания, то есть еще не смыслы, а лишь намеки иль даже искушения. И вдруг под утро в толщу моего сна пробился колокольный звон, я был разбужен перекличкой тут голосистых колоколен, что мне служили взамен курантов. Их перезвон, раньше возбуждавший самые драгоценные, одновременно и глубинные, и возвышенные чувства, давно уж не доносился до моих ушей. Возможно, это какие-то свойства, причуды горного рельефа, но нынешним утром он просто бил в барабанные перепонки с настойчивостью набата, сперва чуть слышно, потом все настырней. Будто изменилась тональность этих призывных звучаний: было время, они меня будто зазывали в покой умиротворенной вечности, теперь же показались набатом, будто наоборот выманивая наружу, в бесприютную, кренящуюся современность, – что-то в них слышалось отчаянное, как зов о помощи.
Сперва я даже подумал, что это кровь бьется в висках. Но нет, звуки, очевидно, приходили извне, как всегда повествуя о вышнем и горнем, будто напоминанье о том, что никогда забывать не следовало. На скалах, камнях, деревьях, как и в небесах я б оставлял памятки также и о звучаньях, но уже признавался, что не знаю нотной грамоты, верней, позабыл ее, – ведь когда-то обучался музыке, пару лет бесполезно терзая охрипшее от старости пианино. Не вовсе бесполезно: хотя я «официальной» музыке не научился, но с тех пор полюбил музыкальные звуки, а позже, как уж писал, мог улавливать мелодии чужих городов. Еще и обрел некоторую музыкальность мысли, которая, чувствую, мне теперь подчас изменяет. Сам не знаю почему, по неведомой мне причине.
Что же сулит мне этот возвышенный, но и тревожный набат? Начался день с легких угрызений не до конца еще заглохшей совести. Однако новое утро, для меня всегда обновленье жизни, когда, омывшись в ночных видениях, она всякий раз себе возвращает девственность. Ближе к полудню в мою душу вернулся покой. Благостный был денек, какие здесь летом нечасто бывают, не жаркий, просквоженный легчайшим ветром. В такие дни, казалось, не найти лучше места на всей земле. Отвлекшись от временного, я вернулся к созерцанию вечного. Так и провел весь день, возможно, прихватив еще пару соседних, в неторопливых и почти невесомых раздумьях, попутно любуясь мелколиственными, щетинистыми оливами вдоль дороги и краем уха слушая птичье пение.
Так я бы и скоротал еще немалый кус вечности, но вдруг ощутил, как подо мной колыхнулась земля. Подобное бывало и раньше, не единожды мне казалось, что почва плавно раскачивается, но я это приписывал своей физической немощи, – ведь от скудного питанья совсем отощал, да и прожитые годы все ж дают о себе знать. К тому же не виделись опасными эти, скорей, убаюкивающие земные качели. Но в нынешнем подземном толчке мне почудилась даже свирепость – вздернулись каменистые пригорки, в зените подпрыгнуло желтоватое солнце, нависающая скала меня осыпала мелкими камешками и всяким сором, взмахнули ветвями окрестные деревья, с тревожным граем разлетелись прежде сладкоголосые птицы. Я невольно перекрестился, суеверный, как и все люди, пред лицом неотвратной угрозы – буйства природы иль садистического безумья правителей, – в наш рассудочный, но при этом ханжеский век.
Когда-то я слыхал от здешних жителей, что местность сейсмически неспокойна, говорят, даже случались настоящие катастрофы, но относил это к здешним страшилкам, – никто ведь не мог припомнить, когда именно они приключились. Возникала та же историческая неопределенность, что свойственна легендам, – может, сто лет назад, может, пятьсот или тысячу. Впрочем, не знаю, как здешняя местность, но страна, известно, что подвержена землетрясениям. Я даже некогда посетил город, где одновременно с ужасом и острым порочным любопытством созерцал окаменевшую, навек запечатленную трагедию. Но это ведь далеко, на юге, – мне и в голову не приходило, что может быть опасен край, где вся природа будто возглашала: мир вам! Притом эта нынешняя, небольшая, пока вовсе не роковая катастрофа, даже, верней, просто событие, что, видно, и предвестил колокольный