Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов. Страница 72

Я вышел из хлева, на руках с восковой куколкой. Толпа разошлась, мне открыв дорогу. Она была велика, заполнила ближайшие улицы, выплеснулась на поруганные площади, казалось, мне навстречу вышли все до единого жители городка. Но с какой целью? Я знал, что любая толпа неустойчива в намереньях и неукротима. В этой я не чувствовал одобрения, казалось, она подстерегала меня, как затаившийся зверь, но была и готова подчиниться укротителю. Я шагал с младенцем на руках, словно в нем обретя защиту, как будто сквозь строй, но притом не испытывал ужаса, хотя вершился въяве мой давний сон, бывало, отдававший ночным кошмаром, что мне подсудобил мой своевольный сновидческий гений, творящий миры из только ему ведомой материи. Я уже твердо знал, куда направляюсь, потому ступал уверенно, себя ощущая неудачливым фигляром, которому выпало сыграть заглавную роль в событийном, возможно, великом спектакле.

Вновь миновав городские ворота с чуть покосившимся гербом, сочетавшим ярость и чистосердечие, что теперь нераздельны, я оставил город за спиной, и теперь восходил вверх по гигантским уступам, казалось, вырубленным в скале великаном для великанов, мимо горных часовен с притихшими колоколами, пронзая мелкие сырые тучи. Взойдя к горным пастбищам с времянками пастушьих сарайчиков, я впервые оглянулся. С высоты покинутый городок казался мелким, будто он игрушечный. Толпа следовала за мной, теперь растянувшись волнистой змейкой на километры. Верно ли, что следовала, может, преследовала? Трудно было понять, кто для меня эти люди: последователи, попутчики иль соглядатаи? Я этого не знал, но больше прислушивался к собственному чувству. Я мог показаться слепым поводырем слепых, но во мне зарождалась совершенная радость, хотя вовсе не от изгнания и непринятости. Наконец-то и впрямь все дни моей жизни выстроились не хронологически, а по значению, а ее заостренный кончик подобьем ангельской стрелы уперся в еще неизвестный, но предчувствуемый финал. Мой последний блокнот был исписан почти до конца (строчки сквозили в небесах, на скалах и почве), а может, и до самой развязки, однако неизвестной герою повествования, пока не успевшему разобрать последние строки. Мне, полубезумному герою, требовалось последнее усилие, чтоб завершить легенду, что началась величавой драмой, продолжилась трагедией предательства и никак не должна завершиться фарсом.

У меня свербело в ушах, мне слышался стрекот, похожий на звук работающей киноаппаратуры. В тянущейся за мной змейке я, казалось, различил своих давних соседей по горному хостелу, вплетенных в мою мечту о Французике. Возможно ли с такого отдаления? Наверняка иллюзия, но в любом случае в этом мною выдуманном, вряд ли отснятом фильме я хоть, может, бездарно, однако искренне сыграл роль главного героя. Вряд ли кто смог бы лучше, ибо тут дело не в таланте, а в способности пожертвовать всем ради одной роли, к которой единственно предназначен.

Вот уже и скит, где я обрел пустую пропись, направившую мою жизнь в мне насущное русло. Оттуда вновь сочился аромат луговых цветов. Я не посмел зайти в него, да это было и ни к чему. Встав над пропастью, я произнес целиком гимн, сочиненный Французиком иль кем-то из тех, кто еще больше меня был проникнут этой легендой. Когда дошло до величанья смерти, на миг запнулся, но хор голосов невесть откуда подхватил мое пение, прозвучали слова, что мне никак не удавалось произнести: «Laudatus sis, mi Domine, sororem mortum corporalem», – и отдаленный могучий гул будто послужил ответом. Мелкий городок распался словно постройка из детских кубиков, был повергнут в прах. Я не мог спасти город, но люди-то уцелели, хоть остались нищими, без привычного бытования, потому более чем когда-либо доступными высшим помыслам и раскаянью. Не уверен, чтобы дождался от них благодарности. Я метнул вниз восковое изображенье младенца, уверенный, что его подхватят ангелы. И тут захлопнулся исписанный до конца мой последний блокнот. А людской змейке, ползущей в гору, наверняка показалось, что я попросту развеялся в воздухе, их оставив у истока уже новой, еще не сочиненной легенды. Я стал уже чистой литературой, строкой, вьющейся по страницам, уверенный: кроткий Французик мне простит, что так дурно рассказал его притчу, в моем изложении никому не способную преподать серьезный урок. Впрочем, кто разберет в этой жизни, что воистину серьезно, а где чья-то прихоть и лицедейство?

Закончено 18 января 2017 года, когда жизнь грозно подтвердила мой вымысел [2]. Совпадение? Предвиденье? Не стану в очередной раз повторять банальность о роковых свойствах литературы… И вот напоследок гимн Французика, который я перевел, как сумел, не до конца им проникшийся, но к нему причастный: