А теперь Миронов вдруг ошалел и организовал восстание там, где 4 года звал на борьбу за Советскую власть. <…>
Я остановлюсь теперь на том, что привело меня в Бутырскую тюрьму. … Я кратко изложу то, что было 8 февраля в станице Усть-Медведицкой, где я пробыл всего 2 дня и за это “удовольствие” попал в тюрьму.
Председателем тройки по восстановлению Соввласти в округе т. Стукачевым мне было предложено по прямому проводу (разговор при деле) провести в станицах округа ряд митингов, на которых опровергнуть провокационную ссылку на меня Вакулина. Вечером 8 февраля после митинга ко мне пришли 5 человек, из коих трех я знал хорошо, одного кое-как и одного видел впервые. Находясь под впечатлением провокационных воззваний Вакулина, начавшихся голодных смертей в станицах и селах, под впечатлением сотен словесных писем и жалоб (какие я хотел представить Вам по прибытии в Москву), сопровождавшихся слезами и тяжелыми сценами, и особенно заявления делегатов местной караульной роты (докладная отобрана при аресте), жаловавшихся на голод и холод (одеты нищенски), и видя во всем этом горючий материал для восстания, я решил, что не только население, но и красноармейцы утратили веру в местные органы власти, если, услыхав о моем приезде, эти люди, не зная меня, пришли искать помощи.
Эту помощь я обещал им от имени Предреввоенсовета Республики, если доберусь до Москвы. Но поездка моя затянулась…
Считаясь с 4-кратными вспышками восстаний на Дону, с антоновским восстанием и повсеместным глухим ропотом широких земледельческих масс вообще, гул которого доходил до меня очень легко, ибо эти массы и их представители всегда шли ко мне с довернем, хотя бы только во имя моральной поддержки, какую и получали в здоровых советах, – я, не имея ничего преступного в виду и даже не допуская мысли, что таилось на дне души моей – можно создать преступление, – откровенно высказал затаенную и мучившую мысль о грядущей контрреволюции изнутри, гораздо более опасной, чем Деникин, Врангель и вся буржуазия мира. Лучшего экзамена моей политической благонадежности, моей верности пролетарской революции (задачи ее я великолепно понимаю) – едва ли можно придумать.
Ан нет… Иуда-предатель сидел тут же: о его провокационных приемах говорить мерзко.
С того, что мучило и томило меня, я и начал, закончив заявлением, что если политика правящей партии не пойдет навстречу требованиям жизни, каких без уступок преодолеть невозможно, то на весну возможны восстания, какие приведут страну к анархии… Повторяю, что делал я это с целью оттенить серьезность переживаемого момента и что нужно принять, чтобы предотвратить всякую попытку восстания.
После обмена мнений, подчеркнувших опасность для Советской власти, я предложил, как уезжавший в распоряжение главкома, такой план. Они, пятеро, представляют основную ячейку, а по условию некоторых требований (из брошюры “Республика Советов”) организуют впоследствии побочные ячейки, чтобы:
1. бороться организованным путем – через комячейки, партийные и беспартийные собрания и конференции с примазавшимися к Компартии и Соввласти белогвардейцами и другими вредными элементами;
2. в случае восстаний, наступления анархии, порыва связи с руководящими органами – ячейки явились бы оплотом и защитою Соввласти на местах;
3. если бы иностранные штыки поляков и румын, недобитый Врангель, подталкиваемые Антантой, стали бы угрожать Москве, то все ячейки со всеми добровольцами, по моему зову, должны идти на спасение центральной Соввласти, причем я подчеркнул, что последняя задача может и не быть.
И этого не отверг доносчик на допросе и при очной ставке. Я лишь не смог дать точного определения этим ячейкам, но духовное их содержание вне всякого сомнения.
“Правда” (№ 57) подсказала в тюрьме мне их название своей статьей “О советских ячейках”. До сих пор были только комячейки… Для более правильного понимания ячейками своей работы я передал им брошюру “Республика Советов”, обещав выслать ее в достаточном количестве.
Так как борьба с местным злом в лице некоего продагента и др. к цели не ведет, то было решено, что ячейка будет мне иногда секретно сообщать о злоупотреблениях, дабы я мог действовать через видных членов ВЦИК.
Вот основная причина установленного между нами шифра.
Все это и привело меня к тюремным мукам. Где же тут хотя бы малейшее указание на организацию восстания на Дону против Соввласти?
Если я виноват, то виноват лишь в том, что как коммунист не должен был организовывать вне партии этой ячейки, но, повторяю, не видел в связи с грозной действительностью ничего в этом преступного. Если я виноват, то виноват в нарушении партийной дисциплины. <…>
Не хочу допускать мысли, чтобы Советская власть по подложному, необоснованному доносу гильотинировала одного из лучших своих борцов – “доблестного командира 2-й Конной армии” (приказ РВС от 4/XII—20 г.). Не хочу верить, чтобы подлая клевета была сильнее очевидности моих политических и боевых заслуг перед социальной революцией и Соввластью, моей честности и искренности перед ней.
Не хочу верить, чтобы подлая клевета затмила яркий образ ордена Красного Знамени – этого символа мировой пролетарской революции, который я ношу с нескрываемой гордостью; не хочу верить, чтобы под ядовитым дыханием клеветы потускнел клинок золотого Почетного оружия и чтобы стрелки золотых часов остановили свой ход, когда рука предателя сдавит мое горло под его сатанинский хохот.
Не хочу верить, чтобы старый революционер, ставший на платформу Соввласти с первой минуты ее зарождения (25.Х—1917), чтобы старый революционер (из царских офицеров, гонимых за красноту), помогший генералу Каледину оставить рабочих в покое, бивший Краснова и Врангеля, – был томим в тюрьме на радость врагам.
Я хочу верить, что поведу красные полки к победе к Бухаресту, Будапешту и т. д., как я говорил в злополучное 8 февраля злополучной для меня “пятерке”, в коей нашлись провокаторы. <…>
В числе отобранных при аресте бумаг и документе имеется ряд заявлений на то, как население Усть-Медведицкого округа, гонимое голодом, вынуждалось ездить в соседний Верхне-Донской округ, где еще в отдаленных станицах и степных хуторах имелись запасы хлеба, с тем чтобы на последнюю рубашку выменять кусок хлеба для пухнущих детей, и как оно там безбожно обиралось. Приемы агентов власти на местах были просты. Если им нужны были вещи, то, не допуская до обмена, они отбирали вещи; если нужен был хлеб, они, дав возможность совершиться обмену, выпускали намеченную жертву в путь, а потом, нагнав, отбирали хлеб.
Страдания и слезы голодных, обираемых людей, заставили меня поднять этот вопрос на окружной партийной конференции 12 февраля 1921 года и всесторонне его осветить, дабы принять какие-нибудь меры и против надвигающегося голода, и против чинимого над голодными людьми произвола, а также и в целях приобретения на весну