Отстал ли я тут или забежал, но жизнь показала нам, что и центральная власть 23 марта 1921 года своим декретом о свободном обмене, продаже и покупке стала на ту же точку зрения. И вот за эту прозорливость меня собираются судить. <…>
И еще раз хочу верить, что, освободив меня от клеветы и тяжкого, незаслуженного подозрения, вернув мне вновь доверие, как перед разгромом Врангеля, ВЦИК найдет во мне по-прежнему одного из стойких борцов за Соввласть.
…В речи т. Ленина (№ 57 – “Правда”): “Оказалось, как оказывалось постоянно во всей истории революции, что движение пошло зигзагами…”
Острые углы этих зигзагов в 1918–1919 годах больно резали мою душу за темное, невежественное, но родное мне донское казачество, жестоко обманутое генералами и помещиками, покинутое революционными силами, заплатившее десятками тысяч жизней и полным разорением за свою политическую отсталость, а в 1920–1921 годах эти углы стали еще больнее резать за судьбы социальной революции, при страшной экономическое разрухе.
И теперь, когда всеми осознаны эти острые углы, когда сами вожди открыто признались в том, если бы я даже действительно был виноват, – мое оправдание, что мы зашли дальше, чем теоретически и политически было необходимо; когда произнесено, чтобы отстающие могли подойти, а забежавшие вперед не оторвались от широких масс, когда сказано, что мы должны помогать везде и всюду усталым и истерзанным людям, – неужели клевета восторжествует над тем, кто искренне и честно, может быть, спотыкаясь и ошибаясь, отставал и забегал, но шел все к той же одной для коммуниста цели – для укрепления социальной революции.
Неужели светлая страница крымской борьбы, какую вписала 2-я Конная армия в историю революции, должна омрачиться несколькими словами: “Командарм 2-й Конной армии Миронов погиб голодной смертью в Бутырской тюрьме, оклеветанный провокацией…”
Да не будет сей позорной страницы на радость битым мною генералам Краснову и Врангелю и председателю Войскового Круга Харламову.
1921 г. 30 марта. Бутырская тюрьма.
Остаюсь с глубокой верой в правду – бывший командарм 2-й Конной армии, коммунист Ф. К. Миронов» [677].
Можно с уверенностью сказать, что это письмо ускорило гибель Миронова. Тот, неизвестный нам пока человек или группа людей, которые стояли в начале февраля за спиной ДонЧК, были, по-видимому, первыми ознакомлены с этим письмом и испугались его большой силы. Поэтому было сделано все, чтобы письмо Миронова не попало к тем, кому оно было адресовано, и прежде всего Калинину и Ленину. С Мироновым же было решено расправиться как можно скорее.
2 апреля 1921 года прогулка для всех заключенных была отменена. Но Миронов был выведен на прогулку, Он гулял один по огороженному кирпичной стеной двору Бутырской тюрьмы. Неожиданно раздался выстрел одного из охранников, и Миронов упал, сраженный этим предательским выстрелом из-за угла.
Никакого суда и никакого предваряющего это убийство решения Президиума ВЧК не было. Возможно, это решение было как-то оформлено уже после убийства Миронова. Однако в «деле Миронова», нет никакого формального решения ВЧК. Имеются здесь лишь протоколы допроса Миронова, протоколы допроса доносчика Скобиненко и некоторых других доносчиков, протоколы очных ставок и записи показаний некоторых свидетелей. По всему характеру этого «дела» видно, что оно было только начато, ничего еще всерьез не было доказано, а обвинение еще не было четко сформулировано. Но на одном из документов имеется короткая запись следователя о том, что Миронов расстрелян. Запись эта сделана, по-видимому, как раз в день убийства.
Можно предположить, что М. И. Калинин позднее все-таки прочел последнее письмо Миронова.
Известно, что вскоре после убийства Ф. К. Миронова в Бутырской тюрьме его жена Н. В. Миронова-Суетенкова была освобождена.
В 20-е годы в некоторых мемуарах о Гражданской войне содержались в ряде случаев и воспоминания о Ф. К. Миронове. Отдельные авторы приводили при этом интересные факты и детали из богатой событиями жизни Ф. К. Миронова (например, И. Т. Смилга в книге «Военные очерки»).
В 30-е годы имя Миронова фактически перестало упоминаться в нашей печати. Если где-либо и писали несколько слов о Миронове, то только как об изменнике. Все победы Красной армии на Южном фронте в 1918 году приписывались «войскам, руководимым Сталиным и Ворошиловым», которые будто бы не только «отстояли Царицын, но и разгромили банды Краснова». Замалчивалась и роль 2-й Конной армии в разгроме Врангеля, а если и упоминалась эта армия, то не упоминался ее командующий (называли лишь первого командарма – О. И. Городовикова). Даже после XX съезда КПСС, когда возобновилось издание «Истории Гражданской войны», ничего не говорилось о боевых заслугах Ф. К. Миронова и возглавляемых им войск.
Однако память о Миронове жила на Дону среди его боевых соратников и друзей. В 1956 году по ходатайству родных и друзей-однополчан Миронова ЦК КПСС и Президиум Верховного Совета СССР дали указание следственным органам СССР пересмотреть «дело Миронова», в результате которого он погиб в 1921 году в Бутырской тюрьме.
Это «переследствие» продолжалось четыре года. По итогам большой и тщательной работы группы следователей было установлено полное отсутствие состава преступления в инкриминируемых Миронову действиях в начале февраля 1921 года, которые послужили основанием для ареста, а затем и для бессудной расправы с этим замечательным человеком и полководцем. Мы не будем здесь говорить подробно о ходе этого нового, теперь уже честного и объективного расследования. Приведем лишь отдельные выдержки из решения Военной коллегии Верховного суда СССР, которая на своем заседании 15 ноября 1960 года в составе председателя полковника Церлинского и членов – полковников Аксенова и Писарева рассмотрела заключение Генерального прокурора СССР «по делу на бывшего командарма 2-й Конной армии Миронова Ф. К., 1872 г. рождения, арестованного 13 февраля 1921 года, который на основании постановления Президиума ВЧК 2 апреля 1921 года подвергнут высшей мере наказания – расстрелу».
В заключительном решении Военной коллегии Верховного суда говорится:
«Как усматривается из материалов дела, поводом к аресту Миронова и, по существу, единственным доказательством обвинения его в изменнической деятельности явилось донесение секретного сотрудника ДонЧК по Усть-Медведицкому округу А. Т. Скобиненко, в котором указывается, что Миронов, находясь проездом в станице Усть-Медведицкой, 8 февраля 1921 года созвал у себя на квартире сборище из преданных ему людей и создал антисоветскую ячейку авантюристов, ставившую своей целью подготовить вооруженное восстание против советской власти. Однако содержащиеся в этом донесении утверждения, не нашедшие должного подтверждения в ходе предварительного следствия, не соответствуют действительности и полностью опровергаются материалами проведенной по делу проверки».
Далее в цитируемом документе говорится о подлинном характере совещания 8 февраля 1921 года на квартире Миронова, на котором председательствовал и которым