Логический вывод из рассуждений Канта, на котором, в частности, базируется современное искусство, состоит в том, что произведение искусства будет обладать эстетическим оттенком тогда, когда в нём отсутствует цель и привязанность. Эта идея привела к освобождению произведения искусства от всякой целесообразности и формированию, в конечном итоге, концепции искусства ради искусства. Это означает, что, если художник пожелает придать своему произведению эстетический характер, он поневоле не должен обращать внимание на любые цели (нравственные, религиозные и социальные), выходящие за пределы самого этого произведения. Итак, после Канта идея «искусство ради искусства» приобрела окончательный вид, став предметом изучения теоретиков искусства.
А вот религиозное искусство противоречит теории «искусство ради искусства» и кантовской концепции, с одной стороны, ограничивающей красоту чувством, а с другой стороны, стремящейся освободить красоту от пут целесообразности и привязанности. Оно стремится заставить искусство служить исполнению этических и социальных задач, поставленных людьми. С точки зрения религии, если искусство не будет обладать целесообразностью, то оно окажется за рамками религиозного законодательства. А это является важнейшим элементом и признаком религиозного искусства: если его убрать из религии, то, несомненно, дело закончится исключением религиозного искусства. История сакрального искусства свидетельствует, что оно стояло на службе религиозных установлений. В религиозном искусстве больше внимания уделялось не эстетическому аспекту в его кантовском понимании, а целесообразности. Так, именно религиозные цели и задачи заставили Микеланджело четыре года провести на строительных подмостках, расписывая потолок Сикстинской капеллы. Именно они побуждали буддийских каменотесов годами обрабатывать скалу, вырубая в ней статуи Будды в различных положениях (мудрах), составляющие основной элемент буддийской религии. Иными словами, в случае отсутствия религиозной целесообразности – того самого элемента, который исключен из современного искусства, – о формировании религиозного искусства не может быть и речи. В результате, остается не созданной значительная часть произведений, составляющих гордость истории искусства.
Напоминание и освобождение от духовной беспечности
Одной из особенностей религиозного искусства является то, что оно пытается обратить человека к Богу и конечности этого мира. Религиозное искусство освобождает от духовной беспечности и возвращает внимание человека к центру мира – сущности Творца. К числу отличительных особенностей религиозного искусства от нерелигиозного относится то, что от религиозного искусства ожидается, что оно приблизит человека к Всевышнему, а не займет его сердце мирскими страстями.
История пророков или история религий, а также естественная история человечества состоит из разных элементов. Похожие различия можно наблюдать и в истории искусства. В истории религии искусство носило особый характер и имело свои отличительные признаки. Поскольку важнейшей задачей пророков была проповедь единобожия, поэтому не было предпринято никаких усилий использовать религиозное искусство перед развращенным человечеством. Если в ходе истории искусство оказывается на службе страстям, то оно, несомненно, является порождением придворного, мирского искусства, распространяемого царями и их вельможами. Например, в иранской живописи имеются изображения вознесения Пророка Мухаммада на небеса (ми‘радж). Однако наряду с этим встречаются и картины веселых хмельных царских пирушек, изготавливавшиеся по заказу правителей и придворных сановников. Это отделяет религиозное искусство от придворного. Так, религия не использует праздничную, пиршественную музыку и запрещает ее, однако она процветает в придворных кругах. Поэтому наряду с вечными памятниками религиозного искусства, например, соборной мечетью Кордовы (Испания), демонстрирующей величие ислама и являющейся плодом религиозной архитектуры и выразительницей духа веры ее строителей, существуют и другие непреходящие произведения, дошедшие от ‘Аббасидской эпохи, которые изображают танцоров и сцены винопития [188]. Итак, когда искусство обращается к сакральному, ставя перед собой религиозные цели и задачи, оно является логическим следствием религиозных основ и Сунны Пророка. Когда же искусство преследует мирские цели, потакая желаниям царей и их придворных, тогда оно оказывается отделенным от религии.
При изучении понятий «искусство» и «красота» с точки зрения исламской культуры больше всего заслуживает внимания знакомство с идейными и богословскими основами учения ислама. Если же вместо изучения этих основ, мы пойдем по пути создания некое квинтэссенции из западной и исламской трактовки понятий красоты и искусства, то мы так ни к чему и не придем. Рассуждения Юма и Канта о красоте и искусстве опираются на особый тип мышления, имеющий общие основы с исламской мыслью только на словах. Исследователь, приступающий к изучению понятий «красота», «искусство» и т. п. в контексте исламской культуры, вместо того, чтобы пытаться создать некое обобщенное определение на основе взглядов западных философов и мусульманских мыслителей и мистиков, должен изучить каждую из этих традиций, опираясь на рациональный и феноменологический подходы.
Когда мусульманские мистики и философы дают определение понятию «красота», то оно оказывается весьма близким к таким понятиям, как «совершенство», «духовность» и «добронравие». Так, Ибн Сина в своем определении искусства считает его «усмирителем самости». Под влиянием учения Аристотеля о катарсисе Ибн Сина признает искусство фактором, очищающим дух. Рузбехан Бакли, давая в ‘Абхар ал-‘ашикин [Жасмин влюбленных] определение красоты, говорит, что человек красив настолько, насколько он приблизился к божественной духовности. Понятие «красота» Бакли использует в значении «духовное совершенство» и «добронравие». Действительно, по его мнению, человек, обладающий некрасивой внешностью и уродливый с точки зрения эстетики, может быть очень красив благодаря совершенству духа. И наоборот, красивый и прекрасно сложенный, но далекий от духовного совершенства человек считается некрасивым. Уродство и красота в глазах Ибн Сины или Рузбехана Бакли весьма отличаются от представлений западных мыслителей, объясняющих механизм красоты на основании своих специфических гносеологических и философских установок – иногда они придерживаются позиций субъективизма, а иногда – объективизма.
С точки зрения мусульманской мысли, свобода и утонченность духа приводит к созданию прекрасных произведений искусства. Исток же последних находится в мистическом знании и очищении духа. Буркхардт считает, что тому, кто хочет узнать сущность ислама, достаточно кордовской мечети и каирской мечети Ибн Тулуна. По его мнению, глубина и различные сокровенные уровни ислама во всей полноте проявляются в мечети, как сакральном месте и произведении священного искусства. Понимание красоты кордовской соборной мечети и мечети Ибн Тулуна становится возможным в состоянии покоя, близости к Всевышнему и подчинения Ему и совершенно неподвластно одному только телесному, чувственному восприятию. По словам Рузбехана Бакли, красоту Пророка Мухаммада можно видеть, только вооружившись эстетическими представлениями ислама. В противном случае ни кордовская мечеть, ни мечеть Ибн Тулуна, ни Пророк Мухаммад не красивы. По мнению Буркхардта, для понимания сущности исламского искусства крайне необходимо знание идеологии ислама. Так, он пишет: