Всадники, привыкшие полагаться на магию с первого дня обучения, впервые в жизни оказались беззащитны перед огнестрелом, и не знали, что делать. Часть спешилась и легла на землю, пытаясь укрыться за телами павших коней. Часть развернула лошадей и помчалась назад, прямо через собственный строй, сея дополнительный хаос. Часть продолжала скакать вперёд, на чистом фанатизме или просто потому, что ничего другого не оставалось.
Те рыцари, что находились вне зоны аркалиевого облака, а их было немало, сохранили магию. Фугасы не покрывали всё поле — запаса аркалия хватило лишь на ключевые направления, и по флангам, где рельеф не сужал фронт атаки, несколько сотен всадников прошли чистыми, с полной магической силой. Эти рыцари бились так, как их учили. Огненные залпы накрывали окопы, превращая каменные брустверы в потоки расплавленного шлака. Ледяные копья прошивали земляные насыпи, доставая людей за укрытиями. Аэроманты обрушивали воздушные кулаки, и на тех участках, где магия рыцарей не была погашена, наши позиции горели. Белорусы принимали этот удар, неся тяжёлые потери. Маги моего корпуса, работавшие тройками, ставили коллективные барьеры и отвечали собственными заклинаниями. Гвардейцы закрывали бреши, вставая в первую линию там, где ополченцы не выдерживали.
На правом фланге десятка полтора рыцарей, сохранивших щиты, на полном скаку перемахнули через первую линию окопов. Лошади прыгали через траншеи, подброшенные воздушными толчками аэромантов-всадников, и приземлялись среди наших бойцов. Бой перешёл в рукопашную. Рыцарь в зачарованных доспехах, с мечом, от которого по лезвию бежал огонь, стоил в ближнем бою пятерых обычных солдат, и даже без магии орденские воины оставались превосходными фехтовальщиками, закалёнными десятилетиями тренировок. В траншеях, где стрелковое оружие теряло преимущество дистанции, потери моей армии оказались самыми тяжёлыми.
Данила Рогволодов бросил своих дружинников в контратаку на правом фланге, где прорыв оказался глубже всего. Минский князь перешёл в боевую трансформацию. Перемена была не такой эффектной, как берсерк-форма Крестовского, скорее жёсткой, экономичной, выверенной двадцатью годами партизанской войны. Рост Данилы увеличился незначительно, зато тело покрылось пластинами костяной брони, мышцы уплотнились, а пальцы удлинились, выпустив когти, способные пробить зачарованную сталь. Рогволодов врезался в группу спешенных рыцарей, удерживавших отрезок траншеи, и завязшие в тесном пространстве бойцы обнаружили, что метаморф в ближнем бою — противник иного порядка, чем пехотинцы с автоматами. Данила ломал мечи костяными наручами, рвал когтями стыки доспехов, и при этом сохранял полную ясность мышления, командуя своими дружинниками голосом сквозь лязг стали. За пять минут правый фланг был очищен, рыцарей опрокинули обратно за бруствер. Полоцкие стрелки довершили дело, расстреляв отступающих в спину.
Я видел это краем сознания, принимая на каменный щит очередной удар Конрада. Видел, как на левом фланге группа рыцарей ворвалась в пулемётное гнездо и зарубила расчёт прежде, чем подоспели гвардейцы. Видел, как на центральном участке гомельские ополченцы, прижатые к земле магическим обстрелом, отползали по дну траншеи, таща раненых за ноги. Видел, как Федот, оставшийся в окопах с частью гвардии, поднял своих в контратаку, и закованные в Сумеречную сталь бойцы врезались в группу прорвавшихся рыцарей, опрокидывая их обратно за бруствер.
Поле перед нашими позициями превратилось в месиво из тел, конских трупов, брошенного оружия и аркалиевой пыли, всё ещё висевшей в воздухе дымкой. Грохот пулемётов мешался с криками раненых и ржанием лошадей. Орудия Грановского продолжали бить, и снаряды ложились в гущу сломанного строя, довершая разгром.
Война на истощение, которую я рассчитывал вести часами, сжалась в несколько минут кровавого хаоса. Рыцари гибли сотнями. Мои люди тоже гибли, особенно там, где магия Ордена осталась в силе. Обмен был жестоким и неравным, и в этом неравенстве лежала моя победа: за каждого павшего белоруса приходилось трое-четверо рыцарей, прижатых к земле перекрёстным огнём, лишённых магии и надежды.
* * *
Фон Штауфен почувствовал это раньше, чем увидел. Магическое зрение, обострённое десятилетиями практики, ловило ауры рыцарей как мерцающие огоньки в поле его восприятия, и эти огоньки начали гаснуть. Сначала по одному, затем десятками, целыми россыпями. Словно кто-то задувал свечи в зале, пальцами прижимая фитили. Рыцари теряли магию, и Конрад не мог понять, как и почему, потому что обмен ударами с этим проклятым князьком требовал полной концентрации. Каменные щиты, вырастающие из ниоткуда. Клинок из Ледяного серебра, который замораживал электрические дуги при каждом соприкосновении с фламбергом. Магическое поле, державшее противника в воздухе. Гранд-командор парировал очередную атаку воздушным кулаком и на долю секунды перевёл взгляд.
Поле внизу лежало открытой раной. Тела в рыцарских доспехах усеивали пространство от подножия холма до первой линии вражеских окопов. Конной лавины не существовало. Вместо неё были хаотичные группы спешенных рыцарей, прижатые к земле плотным огнём, прятавшиеся за трупами лошадей и телами павших товарищей. Дымка висела над полем, тяжёлая, переливающаяся в утреннем свете, и Конрад узнал этот нефритовый блеск. Аркалий. Проклятый антимагический металл, превращавший магов в беспомощных людей. Его распылили по полю, как удобрение по пашне, и рыцари Ордена задыхались в этой пыли, утратив то единственное, что давало им силу.
Молнии, бившие из домена бури по вражеским позициям, не находили целей. Воздушные щиты, которые он наложил на армию перед поединком, рассеялись от контакта с порошком. Пулемёты стучали непрерывно, и каждая очередь забирала ещё одну жизнь.
Гранд-Командор перевёл взгляд на монастырь. Южная стена обрушилась. Колокольня стояла, но крыша была пробита снарядами, и чёрный дым поднимался к небу. Орденское знамя с серебряным крестом ещё держалось на флагштоке, в изодранной, обгоревшей по краям ткани.
Его детище. Орден, которому он отдал сорок лет жизни. Ради которого покинул Бастион, ради которого тренировал каждого мальчишку, запоминая имя, лицо, семью. Каждый из этих огоньков, погасших в его магическом зрении, был живым человеком, которого Конрад знал. Ганс из Курляндии, который так и не научился правильно держать меч, зато владел криомантией лучше всех в своём капитуле. Мартин из Ковно, угрюмый молчун, тащивший на себе двоих раненых после стычки с партизанами Рогволодова. Белорусский мальчишка Стась, забывший родной язык, полюбивший орденские молитвы и погибший вот здесь, на этом поле, в этой аркалиевой пыли.
Конрад развернулся к русскому князю. Лицо Гранд-Командора не выражало ничего. Ярость, захлестнувшая его, оказалась холодной, как сталь фламберга в морозное утро, сосредоточенной, как луч солнца через увеличительное стекло. Фон Штауфен перестал думать о том, чтобы выжить. Выживание утратило значение. Единственным,