— А ваша жестокость — нет? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю прикусить язык.
Слова повисают в воздухе, словно удар хлыста, и я тут же жалею о них, ощущая, как в ушах грохочет сердце.
Ругро резко поворачивается и впервые за весь разговор смотрит мне прямо в глаза. Его взгляд обжигает, как ледяной ветер. Даже мурашки бегут по коже.
— Жестокость? — в его голосе звенит сталь. — То, что ты называешь жестокостью, — единственный способ подготовить тебя к реальному миру. Думаешь, там кто-то будет носиться с твоими чувствами?
— Я не прошу носиться с моими чувствами. Но можно же...
— Нет, нельзя, — обрывает он. — Магия не прощает слабости. Один момент колебания, одна ошибка — и ты мертва.
Я сглатываю вязкую слюну. Это напоминание отрезвляет.
— И все же, — я набираю воздуха, — есть разница между подготовкой к трудностям и намеренным унижением.
Его губы сжимаются в тонкую линию, но он не отвечает. Похоже, решил, что с меня хватит извинений.
— Значит, я все же что-то могу?
— Можешь.
Стараюсь на него не смотреть, но взгляд то и дело соскальзывает на строгий мужественный профиль Ругро. Он сидит, согнув только одно колено и положив на него выпрямленную руку. Намного более расслабленно, чем я. Но смотрит только перед собой.
Наверное, в студенчестве он собрал много девичьих сердец. Почему-то мне эта мысль оказывается не по душе, она царапает изнутри, как заноза. Был ли он тогда более мягким и открытым?
Хотя… Если верить Курт, Ругро никогда не был особо общительным.
— Я видел твою иллюзию, — внезапно продолжает он. — Она была почти идеальна. Такая, какой я ее запомнил в последний раз.
Сердце сбивается с ритма: удар, молчание, еще два подряд, молчание… Я как будто с силой заставляю его биться, а легкие наполняться воздухом. В ушах звенит от понимания: я случайно взяла иллюзией внешность сестры Ругро.
— Я… я не специально, — выдавливаю из себя.
Курт говорила, что девочки и родителей Ругро больше нет в живых.
— Ее звали Аврора, и она была самым светлым и самым непоседливым ребенком, которого я знал, — голос Ругро наполнен болью, но при этом какой-то пронзительной нежностью. — Пожалуй, ей я готов был простить почти все и почти всегда. Просто за одну улыбку и за то, что она будет рядом.
Он вытягивает ногу и опускает ладони на пол, словно стараясь так почувствовать под собой опору.
— Когда ты там стояла на тренировочной площадке и рассматривала всех, в твоих глазах было такое же живое любопытство, как у нее, — продолжает Ругро. — Сейчас она была бы примерно твоего возраста. Если бы один… мерзавец не отобрал ее жизнь.
То есть Аву еще и… убили? Это осознание звучит как звон разбитого стекла, к горлу подкатывает тошнота от чувства вины, что я случайно разбередила раны Ругро.
Не сдержав внутреннего порыва, нахлынувшего на меня словно огромная волна на берег, я протягиваю руку и касаюсь пальцев Ругро. Его кожа обжигающе горячая, шершавая. Этот контраст — его грубая, сильная рука и моя дрожащая ладонь — заставляет что-то дрогнуть внутри.
Кажется, Ругро тоже вздрагивает. Прикосновение длится секунду или две, а потом я, испугавшись, прерываю его. И тут же жалею.
Мне бы очень хотелось влезть в его голову, понять, что в ней творится и отчего он закрывается такой мощной броней, если на самом деле он может быть вот таким, уязвимым, почти человечным, с этой кривой улыбкой и глазами, в которых отражается что-то, так похожее на мою собственную боль.
— Так это все же были вы? Это вы остановили мою сорвавшуюся магию?
Мне стоило догадаться раньше, но было, похоже, не до этого. И обида бурлила, и мысли о приглашении мешали. А ведь ответ-то был на поверхности!
— Ты была очень обижена и нерациональна в разговоре со мной…
— А вы, конечно, были сама рациональность? — ехидно усмехаюсь я себе под нос, но он слышит.
— Кажется, я уже признал, что был неправ, — усмехается он. — И именно поэтому решил удостовериться, что у тебя будет все хорошо.
— Спасибо, — тихо говорю я, глядя на Ругро. Простое слово, но в нем вся искренность, на которую способна. — И за… помощь. И за то, что рассказали про Аврору.
Ругро задерживает на меня взгляд, снова удивляет меня своей улыбкой. Настоящей, не кривой ухмылкой, а улыбкой, которая преображает его лицо.
— Думаю, что продолжить разговор можно в другом месте, где хотя бы сидеть на полу не придется, — говорит он, поднимается и протягивает мне руку.
— А чем пол плох?
Я смотрю на его открытую ладонь и вижу в ней предложение помочь не просто встать. Скорее, впервые Ругро ждет, чтобы я сама согласилась на его помощь в учебе, освоении своей магии, поиске места в этой жизни.
Чтобы я сделала это по своей воле, а не по приказу ректора. Чтобы я могла сама выбрать свой путь, а не быть просто чьим-то проектом или экспериментом. Чтобы я знала, что я могу построить свое будущее.
И я должна сама определить: готова ли довериться этому мрачному, жесткому человеку с его демонами и болью. Сердце грохочет в груди, как барабан, отсчитывая секунды моего решения. В комнате словно не хватает воздуха.
— Идем? — его голос звучит мягче, чем обычно, почти уязвимо, и я понимаю, что для него этот протянутый жест значит не меньше, чем для меня.
Глава 30
Я вкладываю свои пальцы в горячую ладонь Ругро, и он легко сжимает их, позволяя опереться. Впервые замечаю, что ощущения паники и страха, которые я обычно испытывала в присутствии своего куратора, нет. Он словно убрал колючий, пугающий щит и позволил мне подойти к нему чуть ближе.
Наоборот, по телу словно растекается тепло. Простила? Так быстро?
— И обед ты тоже пропустила, — констатирует Ругро, снова возвращаясь к началу разговора. — Что в твоем случае никак нельзя.
Вроде в голосе звучит упрек, но чуть шершавые пальцы сжимают мою кисть аккуратно, почти бережно. Кажется, еще секунда, и он большим пальцем погладит тыльную сторону моей ладони.
Он же… Проклятье, он же так заботится и переживает. Неужели просто потому, что иначе не умеет?
Мгновение, один удар сердца, и он немного перехватывает мою