– Мия, у столика номер девять не охлажденное шампанское, – дребезжит Элоиз мне в наушник. Пока я работаю с наставницей, она обучает меня всему, что важно в организации подобных мероприятий. Очень скоро она уйдет в декретный отпуск, а я, надеюсь, проработаю здесь как минимум полтора года. – Проверь работу официантов.
– Уже иду, – быстро отзываюсь я, проникая внутрь казино Монако, где сегодня и проходит вечер.
Наушник дышит в такт моему пульсу: «Гость А на подъезде», «гость B сменил рассадку», «приглушите люстру у входа». Я двигаюсь между столами змейкой, анализируя все происходящее и наблюдая за собирающимися гостями. Мой взгляд ловит несовпадения – салфеточное кольцо повернули «не тем боком», на шестом столе не хватает одного стула, на некоторых столах потухли свечи. Тяжело вздохнув, чувствую усталость и высокую ответственность, но все время себе напоминаю о том, что мне нужны деньги и я не могу просто взять и бросить стабильную работу, которую так долго искала.
На Пхукете я зарабатывала диджеингом последние месяцы, наспех окончив курсы, наложившиеся на мое музыкальное образование. Хваталась, в общем-то, за любую приличную подработку, приносившую мне деньги. Я писала во все клубы, которые только возможно, и постепенно начала путешествовать в командировки по Азии. Устав от жары и слегка расслабленного образа жизни, я решила вернуться в Европу. Мне, человеку с двойным гражданством – русским и Швейцарии, грех не воспользоваться такой возможностью. А дальше все было как в тумане, начиная с Тбилиси, заканчивая Берлином: я играла сеты на достаточно дешевых вечеринках, и этого едва хватало, чтобы жить эту жизнь и отправлять деньги на лечение бабушки, которой необходим круглосуточный уход.
Иногда запах табака, исходящий от сигарной комнаты, расположенной в казино, так странно напоминает мне о Питерской квартире бабушки. Не потому что она курила. Наоборот, бабуля терпеть не могла сигареты и всегда ругала деда за это. Но был у неё какой-то свой запах – сухой, как дерево, с оттенками валерианы и крепкого чая. А чай и кофе она всегда пила без сахара, но с огромными сладкими мятными пряниками, вкус которых до сих пор невозможно забыть. Я тяжело вдыхаю и чувствую, как тянет сердце.
Мне было двенадцать, когда родители разбились в Альпах. Это было крушение частного вертолета. Мой отец был первоклассным медиком и исследователем и даже работал над лекарством от рака. Собственно, именно по этой причине предки переехали в Женеву, когда мне не было и шести месяцев. Все мое не совсем осознанное детство прошло в Швейцарии, а осознанное уже в России. Затем пару лет жизни в Дубае и в путешествиях, поэтому я по праву считаю себя «гражданином мира». Также в Женеве жила и моя родная тетя, сестра матери, но она не смогла или не захотела оставить меня у себя. Она отвезла меня в Питер к бабушке, а потом села в такси до аэропорта, и больше я ее никогда не видела. В Швейцарии я не была со смерти родителей, и несмотря на то, что они похоронены там, я не спешу навещать свой дом, который подарил мне счастливое детство и второй паспорт.
После смерти родителей я не говорила около шести месяцев. Бабуля вытаскивала меня из молчания и готовила еду, которой мне не хотелось касаться. Собирала и отводила меня в школу, где я чувствовала себя чужой и лишней. Все было для меня новым, непривычным… и ничто вокруг не способно было залатать огромную дыру, образовавшуюся в груди после внезапной смерти мамы и папы. Но если бы не бабушка, моя судьба сложилась бы куда хуже. Мне бы светил только приют и жизнь на грани выживания, и все это после «тепличных» условий, в которых я жила с родителями. С бабушкой Светой я прожила в одной квартире всего восемь лет. Сначала у нее проявилась странноватая забывчивость, которой я не придала значение. А затем все стало еще хуже: на одной из своих прогулок она сломала шейку бедра. Это стало началом конца.
Диагноз прозвучал как приговор и мне, и ей – болезнь Альцгеймера и физическая недееспособность. Слово, в котором столько льда, что внутри всё обрушивается.
Я стараюсь навещать её. Плачу за клинику и профессиональную сиделку. Отправляю деньги. Иногда даже голосовые сообщения, хотя осознаю, что она их не всегда понимает.
Иногда я посылаю ей ее любимые пионы. Чтобы медсёстры знали: у неё есть кто-то. Что она не одна, и я забочусь о ней как могу, несмотря на то, что не могу положить свою жизнь на то, чтобы приехать в Питер и сидеть с ней двадцать четыре на семь.
Мне не просто далось это решение – отправить ее в клинику, доверить чужим людям и врачам. И меня до сих пор иногда грызет совесть за то, что я помогаю только деньгами. Она дала мне восемь лет жизни, вытянула из мрака. А я? Поддерживаю тепло в её теле и свет в её палате.
Мне становится физически больно. Но успокаивает лишь фраза врачей о том, что «ей нужен круглосуточный профессиональный уход».
– В каких облаках витаешь, Мия? Кто работать будет? – от печальных мыслей о бабуле меня отвлекает Элоиз, щелкнувшая передо мной пальцами. Она стоит напротив с выражением лица строгой феи, которую вряд ли разжалобят мои непрожитые чувства и горе.
– Я просто задумалась, – быстро прихожу в себя я. – Всего на минутку.
– Минутку, – высокомерно цокает языком Элоиз, вздрагивая брови. – Сохраняй фокус, Мия, – говорит она, не повышая голос, но уже повелевая. – Гости вовсю собираются, и все должно быть безупречно. Мы должны дирижировать всем – от музыки до еды и напитков. Не забывай об этом.
Я коротко киваю, поджимая губы и распрямляя спину. Мы с Элоиз шили одинаковые костюмы для сегодняшнего вечера на заказ: кремовые юбки до колена – скромные, но обтягивающие, как вторая кожа. Пиджаки с золотыми пуговицами, застегнутые до самой шеи, напоминают форму стюардесс. Ах да, и конечно, бейджи, выдающие в нас обслуживающий персонал, и это очень важная деталь на подобных мероприятиях: разделение на социальные классы по одежде. Есть неофициальное правило на таких эвентах: разницу между элитными гостями и теми, кто его обслуживают, должно быть видно издалека. Люди таких мероприятий никогда не путают свои статусы. Мы – те, кто наливает, указывает, записывает. Они – те, кто улыбается, забывает имена и делает ставки, даже когда речь не о деньгах. Я была по разную сторону баррикад на